Сайты партнеров




GEO приглашает

Одним из основных разделов ярмарки non/fictio№18 станет «Гастрономия»: кулинарное искусство, страноведение, путешествия, культурологию и ряд других аспектов.


GEO рекомендует

Кто задумал, разработал, финансировал и десять лет направлял Великую Северную экспедицию, в которой участвовало несколько тысяч человек, одновременно работавших на пространстве от Баренцева моря до Чукотки? 

Убийцы как спасители

Антибиотики, универсальное оружие медицины, теряют свою ударную силу из-за растущей устойчивости бактерий. Поиски альтернативы идут полным ходом. В Грузии, например, пациентов лечат особыми вирусами, атакующими болезнетворные микробы
текст: Филипп Кольхефер

Луизенталь, Германия. В день, когда 52-летней Кароле Хофманн ампутируют ногу, ее жизнь изменится навсегда. А пока она смотрит телевизор, положив ногу повыше. Очаг воспаления быстро распространяется, бактерии заражают все новые ткани. Она уже и не помнит, когда последний раз не чувствовала боли. Ранки на ноге сочатся. Звонит телефон.

Карола Хофманн встает, опираясь на костыли. Каждый раз, когда раздается звонок, ей становится страшно. Ведь ее муж — военный, служит в Афганистане. А что если с ним что-то случилось?

В голове звучат голоса врачей: «Эмоциональное напряжение не способствует выздоровлению. Если не ампутировать ногу, вы умрете. Заражение крови». Воспаление быстро поднимается вверх по костным тканям, оставляя после себя «выжженную землю».

«Нет, ногу отрезать я не дам», — произносит Хофманн.

Десять лет назад у нее была нормальная жизнь. Пока однажды зимой на прогулке она не растянула коленную связку. Казалось бы, пустяк. Но отек не спадал. Врачи говорили о небольшой операции для укрепления коленной чашечки. Но что-то пошло не так: осложнение, хроническое воспаление надкостницы, сотня операций. В итоге — заражение золотистым стафилококком.

Эта крохотная бактерия обитает везде. В том числе и на коже у каждого третьего человека. Здоровым она не причиняет никакого вреда. Но если иммунитет ослаблен, золотистый стафилококк может вызвать воспаление сердца, кожи, мышц и легких, токсический шок и заражение крови. В случае Каролы Хофманн микроб оказался особенно живучим. И с каждой новой порцией антибиотиков становился только сильнее.

Потому что у Каролы Хофманн — метициллин-резистентный золотистый стафилококк (МРЗС).

В обиходе так называются бактерии, выработавшие устойчивость к трем или более антибиотикам. В Европе их жертвами каждый год становятся около 37 тысяч человек — они умирают от болезнетворных микробов, «приобретенных» в больницах. Именно в стационарах чаще всего происходит заражение — около четырех миллионов случаев в год, — причем нередко мультирезистентными штаммами.

Первый случай заражения МРЗС был зафиксирован в Японии в середине 1990-х. С тех пор инфекция стремительно распространяется по миру.

«Эпоха антибиотиков заканчивается, скоро инфекции снова станут смертельными», — предупреждали эксперты Всемирной организации здравоохранения еще в 2011 году.

«Может, ампутация и правда единственный выход», — говорит Карола Хофманн. Нога все равно уже как чужая. Она снимает телефонную трубку. Это ее брат. «У меня есть идея по поводу твоей ноги», — говорит он.

Тбилиси, Грузия. Мзия Кутателадзе сидит посреди кабинета. «Я горжусь тем, что сделала для родного института. И своей работой с бактериофагами. Я никогда не думала о том, чтобы уволиться. Мы, грузины, так не умеем», — объясняет сотрудница НИИ микробиологии и вирусологии имени Георгия Элиавы с 1987 года.

Head of science написано на ее визитке — глава научно-исследовательского отдела. «Scientist at heart, — говорит она по-английски, — с наукой в сердце».
И добавляет: «В микробиологии все основано на бактериофагах».

Сокращенно их называют фагами, от греческого «фагос», то есть «пожиратель». Это вирусы, которые поражают бактерии — и только их. Крошечный вирус, похожий на головастика, прикрепляется щупом на кончике хвоста к оболочке бактериальной клетки. Проделывает в ней отверстие, впрыскивает внутрь свою ДНК.
И тем самым «перепрограммирует» клетку под себя. В результате она начинает вырабатывать белки поразившего ее вируса. Затем оболочка клетки лопается, выпуская наружу сотни новых вирусов, которые прикрепляются к другим бактериям (см. инфографику на стр. 44). Размножаются бактериофаги быстро — в среднем каждые
20-60 минут.

Даже горстка фагов способна в кратчайшие сроки победить превосходящие силы противника. А когда все бактерии уничтожены, вирусам не на ком паразитировать. И они тоже погибают, сами по себе. Фаги убивают бактерии везде: и в соленой, и в кислой, и в щелочной среде. Даже в глубоководных районах океана. Предполагается, что они регулируют баланс бактериальной флоры. В том числе внутри человеческого организма. И на коже.

Так почему бы не использовать этот убийственный потенциал в медицинских целях? Мзия Кутателадзе делает паузу: «В 98 процентах случаев заражения МРЗС наши фаги уничтожают бактерии. Мы используем их уже десятки лет».

В ассортименте приличной грузинской аптеки есть лекарст­ва, созданные на основе бактерио­фагов: таблетки, мази, микстуры, спреи, ампулы и даже тампоны. «Чтобы подавить устойчивость бактерий, мы готовим коктейли с использованием до 40 разных штаммов фагов».

Скоро исполнится сто лет с тех пор, как в мире начали производить лекарства из вирусов — убийц бактерий. Когда-то они применялись на Западе, но были забыты. Потому что победить инфекции с помощью антибиотиков проще. Фармацевтическая промышленность была не заинтересована в широком внедрении фаготерапии — ведь гораздо выгоднее продавать препараты, которые лишь ослабляют симптомы хронической болезни, а не убивают ее раз и навсегда. К тому же технологию производства фагов невозможно запатентовать.

А в Советском Союзе антибио­тиков не хватало — нужна была альтернатива. Институт Элиавы в Тбилиси был центром фаготерапии. И после распада СССР здесь продолжали развивать этот метод.

Сейчас к нему возрождается интерес и на Западе — слишком привлекательна возможность получить готовое оружие против бактерий, устойчивых к антибиотикам. «В 2007-м к нам поступило всего шесть запросов из-за границы, а за первые два месяца 2013-го — уже 60», — рассказывает Кутателадзе.

На Западе бактериофаги не допущены на рынок в качестве лекарственных средств. Однако в 2011-м Управление по надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США одобрило антибактериальный спрей на основе фагов. Он используется для опрыскивания на бойнях мяса, которое из-за широкого применения антибиотиков на фермах зачастую становится носителем мультирезистентных бактерий. Смесь из трех штаммов бактериофагов снижает концентрацию кишечной палочки на поверхности мяса на 95 процентов. В марте 2013-го был выдан сертификат на аналогичное средство от сальмонеллы. Исследовательский отдел в американской компании, разработавшей препарат, возглавляет грузинский ученый.

Но так ли эффективны бакте­рио­фаги при лечении людей? Кутателадзе вздыхает — еще один «неверующий».

Где результаты клинических исследований? И если есть, то можно ли с ними ознакомиться? Она встает из-за стола и идет к двери. «Пойдем, покажу».

В приемном отделении надрывается телевизор, но никто не обращает на него внимания. Десятки пациентов кашляют и дрожат от озноба в ожидании своей очереди. Одна из них — 16-летняя школьница Мариам Ауалиани: «У меня все время температура, сил нет. Шея шершавая, как наждачка». Она приехала с отцом из Батуми. А что если и здешние врачи ничего не обнаружат? «Найдут. Обязательно найдут», — уверен отец. В Батуми доктора в один голос им говорили, что это какая-то бактериальная инфекция: «Мы не знаем, какая именно, зато точно знаем, где вам помогут».

«Конечно, поможем», — говорит Нана Топурия. Под ее началом — три лечебных кабинета и три десятка ученых, из них девять врачей. В лаборатории по соседству Мзия Кутателадзе выделяет бактериофаги. Например, из проб воды, взятых из протекающей неподалеку Куры. А тут Нана Топурия проводит их клинические исследования. Вот она, линия фронта в войне с бактериями.

Так что со статистикой? В 2012 году в Институте Элиавы прошли лечение 32 386 пациентов. Только для сорока из них пришлось долго подбирать специфические бактериофаги. Шесть готовых препаратов оказались бессильны.

Шесть препаратов — это комбинации фагов, составленные в пропорциях, вычисленных опытным путем. Каждая доза стоит максимум десять лари, примерно пять евро. За анализ на бактериальную флору гражданину Грузии надо заплатить еще 18 лари. Цена для иностранцев — пять тысяч долларов.

Лечение начинается с того, что у пациента берут соскоб с пораженной части тела. Образец ткани изучается на наличие бактерий. Затем тестируется их реакция на готовые бактериофаги. Если те не срабатывают, микробиологи ищут им более эффективную замену в среде, окружающей пациента. Чаще всего — в сточных водах.

«Фаги уже зарекомендовали себя как безотказное средство, — говорит Нана Топурия. — А в будущем станут ключевым фактором победы над МРЗС». Для нее это аксиома. А как же клинические исследования? Она улыбается в ответ.

Между тем подходит очередь Мариам Ауалиани. Причину воспаления устанавливают быстро: заурядные стрептококки, против которых есть готовые препараты. «Через неделю все пройдет», — уверенно говорит врач. Но для надежности надо еще взять анализ на посев, а потом обработать выращенные бактерии фагами. Времени это займет немного. Если мутная жижа в пробирке станет прозрачной, значит, препарат действует. Все сработает, убеждена Топурия. 

«Когда-то мы были большим центром, — рассказывает она. — И производили 200 тонн препаратов в неделю. В первую очередь для нужд министерства обороны. Но и для гражданского населения тоже. Бактериофаги можно было купить на каждом углу». Теперь объем производства — две тонны в год, а из тысячи сотрудников осталось всего сто тридцать.

Нана Топурия встает и подходит к окну. Напротив — здание с облупившейся штукатуркой, местами пустые оконные проемы, внизу — куча строительного мусора. Вокруг — бесхозный парк. Для экономии институт продал несколько зданий. Если бы над главным корпусом не развевались флаги Грузии, Евросоюза и США, можно было бы подумать, что тут полное запустение.

Но при чем здесь ЕС? И тем более США? Без финансовой помощи из Европы и Америки жизнь в учреждении давно бы остановилась. Сохранить научную базу на одном государст­венном финансировании было бы невозможно. Из госбюджета институт получает всего 300 тысяч долларов в год.

«После распада СССР мы потеряли все: деньги, рынок, ноу-хау и даже доверие пациентов, — говорит Топурия. — В первые годы независимости нам отключали электричество. Сотрудники хранили бактериофаги дома в холодильниках».

Она смотрит на часы, ей надо подготовиться к консилиуму: «Я провожу вас к выходу». Обратный путь к Мзии Кутателадзе ведет через лабораторное отделение. Длинный коридор, от которого веером расходятся комнаты. Под окном растет зелень, с потолка свисают провода, электрощиты зияют как открытые раны, стены черны от копоти.

Проходим еще два помещения. Впереди — защитная деревянная дверь. Она плохо закрывается.
И ведет в помещение, где кипятят аптечные пузырьки, а потом вручную наполняют их раствором с фагами. Дезинфицируют на старой газовой плите в облезлых, явно принесенных из дома керамических горшках. На некоторых еще можно различить цветочный узор.

Но одна часть здания выглядит совершенно иначе — новые двери, сенсорные электровыключатели.

Кто оплатил ремонт?

Агентство по сокращению военной угрозы, отвечает мимоходом Кутателадзе.

Это подразделение Пентагона занимается среди прочего исследованиями в сфере защиты от биологического оружия, такого как бактерии холеры, тифа, чумы, сибирской язвы.

«Да, мы сотрудничаем с американцами, — говорит Кутателадзе. — И не только с ними». И крепко жмет руку на прощание. «В 2008 году во время войны в Южной Осетии мы переправили значительную часть наших бактериофагов за границу. В безопасное место».

И куда же?

«В Германию. В Брауншвейг».

Брауншвейг, Германия. Сузанна Тиле останавливается в подвале перед железобетонной стеной и прикладывает карту с чипом к пластиковой пластине. «Секундочку», — говорит она. Из стены выезжает стальной лоток с ключом от двери.

За ней — просторные залы со стальными шкафами под номерами 11383-11447, 14648-14829. В каждом по 24 отделения с десятками стеклянных пробирок, закупоренных тремя пробками. Внутри — коричневая таблетка. Это сублимированные микробы: высушенные в вакууме после глубокой заморозки.

Немецкий банк микроорганизмов и клеточных культур при Институте Лейбница притаился у выезда с шоссе Брауншвейг — Штокхайм. Со стороны и не догадаешься, что за этими стенами хранятся 20 тысяч штаммов бактерий. Они отовсюду, даже из океан­ских глубин и арктических ледяных пещер. Это и возбудители болезней человека и животных, и вирусы растений. И бактериофаги. Ученые из других учреждений могут заказывать здесь материал для своих исследований. А за это обязуются предоставлять образцы открытых ими микроорганизмов. Немецкий банк микроорганизмов и клеточных культур — это что-то вроде патентного бюро и главного европейского депозитария биоматериалов. Сотрудников столько же, сколько в тбилисском Институте Элиавы. Вот только бюджет на семь миллионов евро больше.

Стальная дверь этажом выше. Здесь хранится еще больше микроорганизмов. У входа уже ждет сотрудница. «Кристина Роде», — представляется она. Это куратор отдела бактериофагов и кишечной палочки. Специализируется на биологии бактериофагов и защите от биологической опасности.

«Я хотела бы, чтобы бактериофаги использовались для лечения инфекций и в Западной Европе», — говорит она.

Почему же это не происходит?

А потому что в 1928 году британский бактериолог Александр Флеминг открыл, что клеточный токсин плесневых грибков Penicillium notatum растворяет стенки бактериальных клеток. И трудные в производстве препараты на основе бактериофагов оказались не у дел. В 1969-м глава министерства здравоохранения США даже заявил: «Настало время закрыть последнюю главу в истории борьбы с инфекционными заболеваниями и объявить войну с эпидемиями выигранной». И все это благодаря антибиотикам.

А ведь как хорошо все начиналось! На Западе звездный час фаготерапии пришелся на 1920—1930 годы. Но если на Востоке она так и осталась в тренде, то в Америке и Европе очень скоро была практически забыта (стр. 41).

«Сейчас ситуация меняется», — говорит Кристина Роде. Исследования идут полным ходом. Она открывает еще одну дверь с табличкой «Биологическая опасность». В этом помещении — пять баков, похожих на мусорные контейнеры. Внутри — небольшие банки с пробирками. Многие из них заморожены жидким азотом еще десятки лет назад. Холодильные камеры оборудованы многоуровневой системой защиты от перепадов напряжения электричества.

Роде открывает один бак. Оттуда валит густой пар. Надев перчатки, она вынимает щипцами банку и по-хозяйски осматривает ее. «Здесь у нас идеальный убийца», — говорит она нежным голосом.

По сути так оно и есть. Роде откашливается. «У нас тут вирус, который разлагает практически все штаммы бактерий золотистого стафилококка». Но пригодны ли бактериофаги к широкому применению, пока неясно. Их эффективность подтверждена и в лабораторных экспериментах, и в тестах на животных. Но клинических исследований на людях по западным медицинским стандартам слишков мало.

Одно из первых было проведено в Университетском колледже Лондона в 2009 году. Врачи лечили 12 пациентов с хроническим воспалением среднего уха. У некоторых испытуемых болезнь продолжалась уже несколько десятков лет. Через шесть недель после начала терапии три пациента полностью выздоровели, а у восьми остались лишь незначительные симптомы. И только в одном случае бактерио­фаги не сработали. Чтобы выделить нужный, ученые выбрали из ста вариантов шесть лучших бактериофагов, которые уничтожили 90 процентов бактерий, вызывающих воспаление. Сейчас идет второй этап тестирования с участием трехсот пациентов.

Но сертифицировать такие препараты непросто: чтобы получить «добро» от контролирующих органов, надо предоставить подробное описание механизма действия лекарства. А о том, что происходит между вирусами-фагами и бактериями, известно пока немного. Исследования только начинаются.

Кроме того, производитель должен доказать эффективность и безопасность лекарства. Ведь в любой момент вирусы могут мутировать. Фаги паразитируют на конкретных бактериях. И чтобы подобрать это «точечное» оружие, нужно досконально изучить болезнетворный микроб. Например, устранить с помощью фагов золотистый стафилококк можно только в том случае, если точно известен подтип этого штамма бактерий. Для облегчения задачи врачи используют коктейли бактериофагов. Но сертифицировать их труднее, потому что в их основе —  не одно действующее вещество, а несколько.

Поэтому пока не изменятся критерии допуска лекарств на рынок, в Европе вряд ли можно будет свободно купить препараты на базе бактериофагов.

Между тем больница Хальдесхайме меньше всего похожа на место, где может произойти научная революция. Клиника травматологии и ортопедической хирургии с центром эндопротезирования на вид ничем не примечательна: длинные коридоры, скучающие пациенты и суетящиеся врачи.

Карола Хофманн здесь уже неделю. Когда ее госпитализировали, нога была красная и распухшая от пятки до колена. Завтра ее выписывают. От отека не осталось и следа. Зона воспаления сократилась до небольшого очага в центре икры. Пациентка сидит на кровати, с трудом сдерживая слезы: «Все проходит буквально на глазах».

Главный врач Буркхард Випперманн сухо подтверждает: «Дела идут очень хорошо». Он не хочет давать пациентке надежду на чудо. Доверяет только научным фактам.
«В данном случае применение фаготерапии вполне оправданно», — говорит хирург. Випперманн тестировал этот метод много лет назад, еще в Медицинском институте
в Ганновере. Тогда все над ним смеялись. О самих бактериофагах он узнал от врача из Грузии, с которым познакомился там. И до сих пор консультируется с ним по поводу сложных больных.

Випперманн меняет ей повязку с раствором бактериофагов. И все? Он кивает в ответ.

«Похоже, ампутация не нужна», — говорит врач. Карола подается вперед, чтобы обнять его. Потом откидывается назад. И начинает смеяться от радости.

Бактериофаги не сертифицированы в качестве лекарственных средств ни в ЕС, ни в США. Но и не запрещены. Хельсинкская декларация Всемирной медицинской ассоциации 1964 года, считающаяся кодексом врачебной этики, позволяет применять экспериментальные лекарственные препараты в тех случаях, когда остальные средства уже испробованы. При условии, что пациент сам подает заявку на такую терапию — и находит врача, который согласен ее провести, знает, где найти деньги и достать биоматериал и готов нести ответственность.

Випперманн все это знает.

И люди, потерявшие надежду, стекаются к нему. После Каролы Хофманн на очереди — пациент с похожей проблемой. У него уже много лет поражены стафилококком пятки. «То, что метод сработал сейчас, не означает, что он будет работать всегда. Отдельные случаи — не закономерность», — говорит врач. И берется за лечение.

Правда, в ближайшие дни он занят. Завтра утром у него самолет.

В Тбилиси, через Стамбул.