Сайты партнеров




GEO приглашает

26 октября в самом сердце Москвы, в доме Пашкова, журнал Forbes отметил 100-летний юбилей. Мероприятие стало финальным в череде торжеств, посвященных юбилею легендарного бизнес-издания по всему миру


GEO рекомендует

В расписании авиакомпании Lufthansa на лето 2018 появилось пять новых маршрутов. Они свяжут Франкфурт с Глазго, Кишиневом, Санторини и Меноркой, а Фуншал на Мадейре с Мюнхеном. Билеты уже в продаже


Субмарина на вулкане

Мутновская геотермальная станция на Камчатке превращает в электричество энергию вулкана. По всему миру геотермальные станции давным-давно перестали быть экзотикой — в США, например, они дают вдвое больше электричества, чем вся солнечная энергетика, вместе взятая
текст: Борислав Козловский
Елена Чернышова / Фотопроект «РусГидро» «Люди света»

Глубина воронки в снегу — метра четыре, в центре — круглая железная башня. Она диаметром с космическую ракету и высотой в три-четыре человеческих роста. Команда геологов, которые называют башню «укрытием», глушит свои снегоходы чуть поодаль, на одном уровне с ее конической крышей. Три человека спускаются ко входу, при каждом шаге проваливаясь в снег по пояс, и сбивают лопатой с запора двери слой намерзшего льда. Удар-выдох-удар. Удар-выдох-удар. Спустя минуту дверь поддается.

Внутри тепло, воздух влажный и пахнет тухлыми яйцами — это газ сероводород. Вертикальная стальная труба, которая торчит из бетонного пола укрытия, уходит под землю на глубину в два километра. Там, внизу, магмовая камера Мутновского вулкана, но до нее геотермальная скважина не дотягивается, а утыкается в нечто вроде губки с кипятком — раскаленные камни, трещины между которыми заполнены водой под давлением в 75 атмосфер. Магма греет камни, вода разогревается до 300-400 градусов Цельсия — и ищет любую возможность вырваться наружу.

Вулкан Мутновский не похож на вулканы из детских энциклопедий — правильные горы-конусы вроде Фудзиямы или Ключевской сопки с благородной снежной шапкой на острой вершине. Таким Мутновский был сотни тысяч лет назад, до суперизвержения, которое снесло конус и оставило на его месте руины. Прежнюю форму можно угадать только по снимкам, сделанным издалека — например, из ближайшей бухты в Тихом океане, до которой километров тридцать. А так кажется, что и укрытия, и сама Мутновская геотермальная станция просто спрятаны в случайных складках местности. «Стоим прямо в кратере вулкана. Будет взрыв — и все, привет», — объясняет дежурный начальник Мутновской ГеоЭС Михаил Терещенко.

Геолога Дениса, как самого младшего в группе, посылают из укрытия наружу за ведром снега. Безусый, с мягкими чертами лица, Денис выглядит стажером-второкурсником, но на самом деле ему 26, и он работает здесь уже почти четыре года. Сейчас начнется отбор проб. Химический состав воды и пара нужен для прогноза подземной погоды: геологи должны знать, как живет и меняется со временем «геотермальное поле» — та самая каменная «губка» с кипятком. На 3D-карте, которую позже покажет Денис на своем ноутбуке, это «поле» выглядит огромным красно-желтым блином, к которому от крошечной станции тянутся нити скважин.

Когда все готово, 62-летний геолог Владимир Петрович Челнынцев открывает вентиль, и из шланга в руках у Дениса с шипением — в кино с таким звуком горит бикфордов шнур — бьет 170-градусная смесь пара и перегретой выше точки кипения водяной взвеси. Это похоже на факел пламени из огнемета: если шланг наводят на сугроб перед входом, тот съеживается на глазах.

Полтора десятка таких геотермальных скважин обеспечивают энергией почти треть Камчатки — полуострова, который по площади больше соседней Японии. Паропроводы, петляющие по сопкам, а сейчас спрятанные глубоко под снегом, доставляют пар из укрытий в машинный зал Мутновской геотермальной электростанции в нескольких километрах отсюда. Там он крутит турбины, и на выходе получается ток в 50 мегаватт.

Геотермальные станции давным-давно перестали быть экзотикой, «еще одним возобновляемым источником энергии», игрушкой для «зеленых». В США они дают вдвое больше электричества, чем вся солнечная энергетика: 15,8 миллиарда киловатт-часов против девяти. На Филиппинах с их 100-миллионным населением это источник 18 процентов электричества страны. В Исландии — целых 30. В 2014 году новые станции открыли в Турции и Кении. Свои геотермальные мощности есть у Германии и Португалии, Новой Зеландии и даже у Папуа — Новой Гвинеи.

Энергия из-под земли в каком-то смысле бесплатная: если станция уже стоит — бери и пользуйся неограниченно долго. Больше того, в отличие от солнечной, эта энергия доступна 24 часа в сутки. Цена киловатта меняется от места к месту, но, по данным министерства энергетики США за 2014 год, в среднем она все равно меньше, чем у ветрогенераторов и солнечных батарей. Другое дело, что расходы на старте слишком велики: каждая геотермальная скважина, включая разведочные, обходится в миллионы долларов.

Станция на Мутновке, которую достроили в 2003 году — гордость компании «РусГидро», образцово-показательный проект на краю земли. Ярко-желтые корпуса. Автоматическая система управления, которая собирает показания с четырех тысяч датчиков. Зимний сад в нескольких метрах от машинного зала. Библиотека. Тренажерный зал. Своя гостиница по оригинальному архитектурному проекту — ее почему-то называют «шайбой», хотя шестиугольное здание с острым куполом больше напоминает толстый короткий карандаш грифелем вверх.

Природа, в свою очередь, поработала над декорациями, в которых все это смотрится особенно эффектно.

Снег здесь главный. Узкая 200-километровая в длину полоска земли от Мутновской геотермальной станции до Паужетской (первой на территории России ГеоЭС, построенной еще в 1966 году: СССР не жалел денег на геологические эксперименты) — один из немногих «снежных поясов» планеты и, возможно, самое снежное место в мире. Холодный воздух из Сибири над Охотским морем набирается влаги — и избавляется от лишней тяжести над восточным побережьем Камчатки. То же самое происходит у берегов Великих озер в США и на японском острове Хоккайдо — это два других известных «снежных пояса». На станции любят рассказывать, будто бы метеорологи подсчитали, что именно на Мутновке выпадает больше всего в мире осадков при температуре ниже нуля — но на самом деле с мировым рекордом все сложно, потому что разные способы подсчета выдают в качестве ответа разные точки на глобусе.

Зимой 2006 года толщина снега кое-где достигала 16‑18 метров. В разгар каждого второго разговора про погоду на Мутновке с вызовом показывают фото прорубленного в снегу коридора — это дорога на станцию все в том же 2006 году. Между двумя вертикальными белыми стенами стоит КамАЗ, на крыше кабины позирует водитель с вытянутыми вверх руками — но до верхней границы по-прежнему далеко. Сугробы лежат до июля.

Сами линии электропередачи время от времени обрастают плотной снежной муфтой толщиной в бицепс штангиста, которая сначала подтаивает, а потом леденеет и висит многотонным грузом. Тогда на подходах к Петропавловску устраивают плановое короткое замыкание: станция отсоединяется от энергосистемы Камчатки и все свои мегаватты тратит на то, чтобы нагреть провода. Специальное устройство, трансформатор плавки гололеда, пускает по ним ток силой в 700 ампер — это в семь раз больше, чем обычно. Весь следующий час под ЛЭП лучше не ходить — на 80-километровом участке пути сверху в абсолютной тишине осыпаются куски льда.

Дорога на станцию из Петропавловска-Камчатского занимает пять часов, хотя ехать меньше ста километров. Сначала два часа на КамАЗе (с пассажирской кабиной на 20 человек вместо кузова) до вахтового поселка Надежда, а там пересадка. У двухэтажного деревянного барака ждут два вездехода — ряды сидений, как в автобусе, но снизу вместо колес мощные танковые гусеницы. Третьим выдвигается ратрак, немецкий снежный трактор, какие работают на горнолыжных курортах. У него впереди — длинный изогнутый щит, как у бульдозера, и он гонит перед собой волну сухой снежной пыли.

То, что кажется кучками кустов вдоль обочины — это кроны деревьев, торчащие из-под снега.

На мосту через реку Паратунку первая остановка. Рабочие в одинаковых толстых штанах, как у горнолыжников, и куртках со светоотражающей полосой под надписью «РусГидро» выскакивают покурить. Впереди лавиноопасный участок. Маршрут прошлой лавины показывают руками: скатилась в долину, ударилась в сопку, отразилась и остановилась вон там. «200 километров в час, никуда от нее не убежишь». Уже дважды за эту зиму компания «Геотерм» вызывала бороться с лавинами военных: те за скромную плату приезжают обстреливать из минометов склон вулкана.

Сейчас небо ясное, что для зимней Камчатки большая редкость. Поэтому облако пара — бесформенный и неподвижный белый сгусток на синем фоне между четкими, как на открытке, контурами гор — выдает местоположение станции за час до того, как к ней подъедешь. На полсотни километров вокруг нет никакого человеческого жилья. Ни деревень, ни заводов. Последний шанс столкнуться с кем-то, кроме работников ГеоЭС — домик бульдозериста, который чистит от снега дорогу через перевал с видом на вулкан Вилючинский. От перевала до станции — 28 километров. Она отрезана от внешнего мира, как космический корабль. Или как подводная лодка.

Здесь работают вахтами по две недели. Четырнадцать суток подряд по 11-12 часов без выходных, потом две недели дома. На Камчатке, учитывая особенности климата и дорог (по которым никак не съездишь вечером домой и утром обратно на работу), это неизбежно: вахтами добывают и горячую подземную воду, и газ, и золото. Большая часть сотрудников — бывшие моряки с военных или рыболовецких судов, привыкшие дежурить в море по три месяца без перерыва, а то и по шесть. Даже фельдшер Вадим, единственный штатный медик, по первой профессии — военный водолаз.

Михаил Терещенко, который сейчас на станции за главного, сам служил подводником, но внешне напоминает школьного учителя истории со стажем. Ему за 50, он любит охоту, растит на даче под Петропавловском японскую вишню, носит куртку-джинсовку и во время разговора то и дело смотрит на собеседника поверх очков на шнурке. На дверях его кабинета — табличка со словом «Приемная», без имени-фамилии и должности.

Правила поведения на станции в его изложении — строгие, как в море. Поодиночке перемещаться запрещено. В метель на улицу не высовывают нос и вдвоем-втроем. 800 метров между гостиницей и корпусами самой ГеоЭС полагается преодолевать на вездеходе. Шаг влево или вправо — это, как шутят самые начитанные, ворота в Нарнию. Под толщей совершенно одинакового всюду снега — тысячи квадратных метров пустот-ловушек. Над горячими паропроводами снег оттаивает, образуются туннели, куда ничего не стоит провалиться целиком. «Свод покрывается льдом, у стенок отрицательный наклон — самостоятельно не выберетесь», — предупреждает Терещенко. А главное — не найдут: дыру в ровном снегу совершенно невозможно разглядеть. Что же касается следов, то их заносит за минуты даже в хорошую погоду.

В плохую погоду первым исчезает горизонт. Между небом и снегом вообще никакой границы, они одинаково слепяще-белые, без оттенков. Чтобы видеть хоть что-то, надевают черные очки, отчего рабочие в спецовках выглядят слегка по-гангстерски. Единственные ориентиры, различимые сквозь лобовое стекло вездехода — это вешки, высокие черные палки, которые будто бы плавают в молоке. Больше нет вообще ничего, пока не подъедешь вплотную к какому-нибудь строению.

На пульте охраны отключают бесполезные в метель камеры наблюдения и запускают радар. Как на подводной лодке в дрейфе. Радиолуч нащупывает редкие движущиеся точки. Охранник говорит, что система безотказная: «Видно, как собаки у «шайбы» бегают».

Вокруг сугробы, а здесь теплый тропический ливень. Миллионы капель выныривают из темноты высоко над головой, где четыре гигантских вентилятора гонят ледяной воздух навстречу отработанному пару. Капли остывают, падают вниз, просачиваются сквозь решетки в полу — и вода утекает в контур охлаждения. Длинное прямоугольное здание градирни плавает в тумане из мелких брызг, пуховик и сумка тяжелеют от влаги еще на подходах. Шеренга водяных пушек, к которым тянутся толстые пожарные рукава, с раннего утра бьет прямо в градирню струями под давлением, чтобы на границе тропического дождя и камчатского мороза не вырастали непробиваемые «шторы» — глухие стены изо льда, перекрывающие воздуху доступ внутрь.

Экскурсию по станции Терещенко поручил 32-летнему обходчику Александру. Это младший брат генерального директора управляющей компании «Геотерм», и сам факт, что на станции он трудится рядовым машинистом-обходчиком турбинного цеха — предмет особой гордости: «У нас здесь нет любимчиков», — с вызовом говорит Терещенко, пока Александр — худой, в два метра ростом, в пластиковой каске — стоит посреди кабинета и слушает его распоряжения. Обход начинается с рассветом, и Александр 50 минут без остановки подныривает под трубы, ладонью проверяет температуру масляных насосов, взбирается на узкие железные мостки и диктует по рации показания со всевозможных циферблатов — на случай, если цифровые датчики врут.

И сейчас ему нужно попасть на крышу градирни. Первая лестница, которая туда ведет, давно превратилась в десятиметровую сосульку без выступов, сквозь которую еле проглядывает железный каркас. Вторая обросла льдом чуть слабее — здесь хотя бы есть куда поставить ногу. Наверху гудят четыре воздушных колодца, и Александр, маневрируя между ними и краем крыши, по очереди прикладывает к каждому виброметр — прибор, который измеряет частоту колебаний: не собрались ли вентиляторы размером с пароходный винт расшатать этот дом и все его трубы? Гул под ногами такой, что кажется, градирня прямо сейчас не выдержит и сложится, как карточный домик. Но прибор в очередной раз говорит, что беспокоиться не о чем.

Брату Александра, Дмитрию Колесникову, который сейчас руководит «Геотермом», в свое время пришлось чуть проще. Он начинал карьеру рабочим турбинного цеха на соседней Верхне-Мутновской ГеоЭС, в трех километрах отсюда. А ее удается обойти быстрее.

Тринадцать железнодорожных вагонов — это целая электричка. Или целая электростанция, если ее приходится собирать на скорую руку в труднодоступном месте. Верхне-Мутновская ГеоЭС появилась на свет в 1999 году, на четыре года раньше Мутновской, в порядке эксперимента — для проверки гипотезы, что энергию местного вулкана в принципе возможно превратить в ток промышленного качества. На Камчатке нет и не будет железных дорог из-за постоянных землетрясений. Поэтому вагоны ехали сюда не по рельсам, а по снегу на приваренных полозьях, как гигантские сани. Их припарковали параллельно, как машины на стоянке, и соединили общим коридором. Половина — жилое пространство, столовая и общежитие. Другая половина — машинный зал: вагон с турбиной, вагон с сепаратором, вагон с трансформатором и так далее. Только недавно пару вагонов заменили просторным ангаром, где стоят сложенный стол для пинг-понга и просто стол, за которым можно ввосьмером рассказывать друг другу анекдоты.

«Иди покажу, как мы лис дрессируем», — дежурный Леша зовет к компьютеру в щитовой, центре управления станцией, и запускает видео. На полу щитовой разложены в ряд пять тефтелин. Крупная лиса — дикая, рыжая с черными лапами — переступает порог, делает к тефтелинам несколько осторожных шагов и пытается схватить все пять зубами. Задача сложная. В конце концов она роняет две и отступает за дверь. Потом возвращается за оставшимися. «Лисы, — рассказывает Леша, — приходят чуть ли не каждый вечер вот уже три года подряд. Их трое, и у всех есть имена: Люса, Дуся и Трус. Люся, старшая самка, объявилась первой, потом стала приводить свой приплод — мальчика и девочку».

Рассказывают, что еще сюда забегают горностаи — ловить рыжих грызунов леммингов, которые, как домовые мыши, строят гнезда прямо в помещениях.
А за вагонной дверью ждет своего куска батона черный ворон — огромный, впятеро больше городской вороны.

Если на 50-мегаваттной Мутновской станции работают человек шестьдесят, то на 12-мегаваттной Верхне-Мутновской — всего одиннадцать-двенадцать. Каждое новое живое существо — большое событие. В условиях дефицита общения — тем более.

Сотовая связь появилась здесь только год назад. Раньше все разговоры с домом вели по единственному стационарному телефону, к которому выстраивалась очередь. Всевозможные «привет», «как там сами» и «поцелуй малышей» шли в город по тем же проводам ЛЭП, что и высоковольтный ток. Тянуть отдельную телефонную линию в такую глушь дорого и хлопотно — поэтому сигнал просто накладывают поверх 220 киловольт, которые генерирует станция. И от каждого слова чуть-чуть меняется напряжение в проводах, питающих энергией треть Камчатки.

Вообще-то Камчатка целиком могла бы обойтись и одной геотермальной энергией. Ноль выбросов CO2, мечта эколога: вулкан греет воду «за так», не тратя горючее. Но из Владивостока сюда год за годом плывут танкеры с тысячами тонн мазута. Почему? Потому что городам Камчатки нужны еще и тепло в батареях и горячая вода из-под крана, а ее нельзя, как электричество, взять и переслать от Мутновки в Петропавловск по проводам. А если качать по трубам, то слишком много тепла — значительно больше половины — потеряется по дороге. Но даже если закрыть на это глаза, трубы нужно еще взять и провести — по горным перевалам и по долинам, где три четверти года лежат сугробы. Это слишком рискованный, сложный и дорогой инженерный проект, и пока ничего такого в планах у камчатских властей нет.

Вот мазут и сжигают в топках теплоэлектроцентрали Петропавловска. ТЭЦ так устроена, что производить отдельно ток и отдельно горячую воду не может. Поэтому, когда морозы особенно сильные и тепла для батарей нужно особенно много, мазут жгут не жалея — и, как результат, электричество на ТЭЦ тоже производится с избытком. Так что чистая геотермальная энергия в это время оказывается невостребованной. На Мутновку звонит диспетчер, и вулканический пар пускают в обход турбин — прямо в небо столбом. Через специальные загнутые трубы на крыше станции с косым срезом, которые тут ласково называют «ушами». Пар из ушей.

Михаил Терещенко говорит про 200 мегаватт «доказанных месторождений» на Мутновке — то есть таких запасов подземной энергии, про которые точно известно, что их можно извлечь. Другое геотермальное месторождение, Нижне-Кошелевское — это еще как минимум сотня мегаватт.

Вода и пар, бьющие из-под земли, в принципе годятся не только для выработки электричества. Рядом с Паужетской ГеоЭС, построенной в 1966 году на юго-западе полуострова, до сих пор есть теплицы с геотермальным подогревом, и Терещенко перечисляет, что там растет: «Виноград, розы, помидоры, огурцы». На Камчатке создали даже совхоз «Термальный», где таким же способом выращивали до 1995 года овощи в промышленных количествах. Начальник станции вспоминает: «Камчатка обеспечивала себя сама». А сейчас овощи и фрукты возят на полуостров самолетами. В Петропавловске зимой можно найти огурцы из Азербайджана по 900 рублей.

Способов добыть вулканическую энергию много, только она не особенно востребована. И вот почему: на Камчатке нет промышленности, которая могла бы потратить новые мегаватты. Автобусные остановки и целые районы в Петропавловске-Камчатском до сих пор называются в честь предприятий, которые давно не работают. ЖБФ — жестяно-баночная фабрика. СРЗ — судоремонтный завод. Разве что рыбзаводы потрошат красную рыбу — нерку, кижуча, горбушу, чавычу — и выпускают красную икру для всей России. У директора станции есть для этой работы свое презрительное определение — «хвосты рубить».

В Петропавловске и соседнем Елизово, рядом с которым находится городской аэропорт, живут 220 из 317 тысяч жителей Камчатской области — больше двух третей. И почти сразу за аэропортом начинается сплошная необитаемая территория.

Советская власть постаралась, чтобы Камчатка стояла пустой. До распада СССР в 1991 году никакой обычный москвич, ленинградец, житель Омска или Минска не мог по собственной инициативе сюда переехать. Или даже просто приехать: взять и прилететь в аэропорт Петропавловска с рюкзаком с целью побродить по склонам вулканов. Эту потребность советских людей удовлетворяли фотоальбомы Вадима Гиппенрейтера про извержения, птиц топорков, сивучей и цветущую тундру, которые позволяли гордиться крайней точкой необъятной родины, физически с ней не соприкасаясь. Вся Камчатка была такой же закрытой зоной со въездом по пропускам, как кузница атомных бомб Саров, бывший Арзамас-16. Или как Вилючинск, база подводных лодок и третий по размерам город полуострова, куда первые корабли пришли только в начале восемнадцатого века.

Хотя Петропавловск-Камчатский и расположен на одной широте с Берлином (и на два градуса южнее Москвы), по советской, а теперь и российской классификации вся Камчатка — это Крайний Север. Здесь действуют северные надбавки к зарплате и отпуска, о которых московские офисные работники могут только мечтать — длиной в два месяца. Правда, и билеты с Камчатки куда-нибудь в Турцию (и обратно) стоят летом по 55 тысяч рублей. А в Москву прямым рейсом — все 80 тысяч, и то если покупать их на середину июля заранее, в начале июня.

Кстати, это последнее обстоятельство снимает с повестки дня идею, что «зеленая» энергия рано или поздно понадобится не промышленности, а индустрии туризма. Гостиницы? Кемпинги? Фуникулеры? Парки развлечений? Слетать в сезон из Москвы в Петропавловск ничуть не дешевле, чем из Петропавловска в Москву, и авиабилет будет наименьшей из трат. Только кажется, что стоит выйти из самолета — а там рукой подать до дымящихся озер в кратерах и цветущей тундры. Почти все, с кем удается пообщаться на станции и кто родился на Камчатке, не были ни разу, например, в Долине гейзеров, пусть она и считается главной камчатской достопримечательностью: слишком дорого. Туда добираются только вертолетом, и даже если пустых кресел в салоне нет, прогулка обойдется минимум в 20-25 тысяч рублей с человека. Даже прайс-лист экскурсий в хостеле Петропавловска-Камчатского (рассчитанном, понятное дело, на любителей путешествовать дешево) начинается с пункта «Тихий океан, 4000 рублей»: скататься к океану, который омывает полуостров со всех сторон, стоит как слетать из Москвы в Будапешт авиакомпанией-дискаунтером.

Станция в этом смысле — нечто вроде санатория: хочешь — иди гулять к водопадам, хочешь — катайся на сноуборде (с той, правда, оговоркой, что в санатории не трудятся по 12 часов в сутки без выходных). Водитель ратрака Женя признается, что регулярно берет с собой горные лыжи, и он здесь не один такой. Настоящие санатории, предназначенные в основном для военных (с лирическими названиями «Светлячок» или «Жемчужина Камчатки»), закрылись с развалом СССР. А просто покататься по склонам вулканов, куда забрасывают вертолетом, турфирмы предлагают примерно за 900 долларов в сутки.

«Приезжали бы сюда летом, здесь летом красиво»,— говорит геолог Денис. В августе станция останавливается на ремонт, в укрытиях перекрывают один вентиль и открывают другой — и тогда из каждой скважины бьет фонтан высотой с девятиэтажку. Собственно, укрытие потому и укрытие, что там можно укрыться от фонтана из кипятка, надо только вовремя задраить люк на крыше.

Вместе со своим братом-близнецом Денис поступил на геофак Камчатского госуниверситета и добился, чтобы их двоих взяли на ГеоЭС на практику — хотя на станции КамГУ, бывший пединститут, не слишком котируется. После того как оба получили свои дипломы, брат уехал добывать газ, а Денис устроился работать на станцию.

«Бьет, значит, такой фонтан, летят мелкие брызги, — продолжает Денис. — Отойдешь подальше — и видно, что над каждым укрытием радуга встала. Иногда простая, а иногда двойная».

Больше снимков Камчатки — в фотопроекте «РусГидро» «Люди света»

21.09.2015