Новости партнеров


GEO приглашает

В Киеве, в американском культурном центре America House проходит выставка «Шик-модерн» молодой украинской художницы Пацци Пеннелло (Pazza Pennello). На картинах, написанных акрилом в стиле поп-арт, запечатлены товары и бренды, хлынувшие на постсоветское пространство после падения железного занавеса


GEO рекомендует

Hisense — китайский бренд с почти 50-летней историей выходит на российский рынок и представляет линейку лазерных телевизоров, холодильников, стиральных машин и кондиционеров


Новости партнеров

Меняющийся язык в меняющемся мире

текст: Анна Чайковская

Недавняя книга Максима Кронгауза, вышедшая в свет три года назад, называлась резко и провокационно – «Русский язык на грани нервного срыва».  Из самой книги, впрочем, следует, что волноваться не стоит: «Слухи о скорой смерти русского языка сильно преувеличены».

Максим Анисимович Кронгауз – профессор, доктор филологических наук, заведующий кафедрой русского языка и директор Института лингвистики Российского государственнного гуманитарного университета. Наш разговор начинается с вопроса о фактической легализации мата в русском языке. Проникновение брани во все формы человеческого общения очень огорчает 52-летнего филолога как человека и как педагога, но как лингвист он рассматривает этот процесс с рациональных позиций.

«Мат в русской традиции был очень сильно табуированной частью лексики, – объясняет Кронгауз. – Но именно из-за этого нарушения табу производили всегда очень сильный эффект  – эффект такого оскорбления, за которое можно было убить. Сейчас запреты слабеют – и брань не производит былого эффекта». По его словам, пропадает энергетика брани, из слова уходит энергия.

Чем же тогда будет ругаться следующее поколение? Трудно сказать. «Рассказывают же историю про Толстого, что он, пытаясь отучить севастопольских солдат от ругательств, придумал новые слова. И в результате прослыл матерщинником даже еще более грубым, чем его солдаты»,  – говорит Кронгауз.

В рабочем кабинете профессора – ничего от чиновной роскоши или «икейского» минимализма офисных помещений. Этакий стиль 1960-х: с пренебрежением к материальному, с искренним пиететом перед Словом. Главное место занимает не рабочий стол профессора, а легкомысленный, без тумб и украшений, овальный столик для общих бесед... В коридорах института шумно. Только что закончились занятия, и студенты расходятся, переговариваясь между собой на вполне живом русском языке, где слова, порицаемые профессорами, звучат не чаще, чем профессиональные лингвистические термины. Кронгауз говорит, что слышит по крайней мере одно-два из «этих слов» каждый раз, когда переходит внутренний дворик института.

На доске объявлений в здании – сообщения о конференциях с привлекательными для гуманитариев темами «Культура сериала: история, повседневность, нарратив» или «Археология советского». Рядом листочек, приглашающий тех, кто нуждается в книгах по историко-архивной тематике старых лет издания, заглянуть на седьмой этаж книгохранения. Обещана также лекция «Что такое любительская лингвистика» в Политехническом музее и семинар по невербальной семиотике «Тело в языке и культуре».

«В языке должна быть брань, – продолжает Максим Кронгауз. – И должна быть табуированная брань. Какие-то слова должны быть сильнее, какие-то слабее». Поэтому призывы чиновников наподобие «Давайте избавимся от брани» – позиция ханжеская и абсолютно нереалистическая, считает профессор. Но то, что происходит сейчас, означает, что самые запретные слова переходят в разряд обыденной словесной грязи.

Можно ли бороться с этим? Ведь уже в 2005 году администрация Белгородской области запретила ругаться матом, позднее ее примеру последовала Омская область. Но профессор особых перспектив у такой затеи не видит: «Возврат к старой реальности возможен только через запреты. Хотя непонятно, как их реализовывать. Нужен штраф или какое-то наказание, но их осуществляет милиция. А милиция что, этих слов не употребляет?»

Интеллигенция должна бы держаться за старые нормы, но нередко поддается соблазну, нарушая прежние запреты и нормы. В этом году специальный приз национальной театральной премии «Золотая маска» получил спектакль, в котором персонажи не ругаются матом, а матом  – как в жизни – говорят. Приз был вручен «За смелость и точность художественного диагноза языковой реальности, в которой живет Россия». «Мат в этом спектакле звучит как музыка», – написал один еженедельный журнал.

 

нашему разговору, естественно, предшествовала переписка, и это – тоже одно из новых явлений в речевой практике. Писание письма двадцать лет назад  было важным событием, делом, требующим сосредоточенности: «Здравствуй, бабушка! Как у тебя дела? У нас все хорошо…» В моем детстве мучения начинались после этих трех фраз – они-то были постоянными и практически ритуальными. Для всего остального надо было, мучаясь, подбирать слова. За десять лет нового века мы привыкли стучать по клавишам, договариваясь о встрече, передавая приветы или насмерть ругаясь с оппонентами в «Живом журнале».

     «На мой взгляд, – говорит Максим Кронгауз, – это переворот в  языке!» В самом деле, за всю свою историю человечество выработало строго устную и строго письменную речь. А сейчас происходит их смешение.  Смс, аська, электронные письма – это письменная по технологии, но по характеру – устная речь. В ней используются слова и выражения, которые прежде считались только разговорными. Сейчас, особенно в личной переписке, возможно все, от собственных, придуманных слов, используемых  только в одной компании, до молодежных «чмоки-чмоки». И как не ввести в письмо английские слова, коль уж пишется оно на компьютере? И началось! «Копипастить», «лытдыбр», «ЗЫ» вместо «PS»… Родился «олбанский язык» с нарочно придуманными словами-монстрами вроде «аффтора» и «красавчега». «То была детская эпоха интернета, песочница, в которой все играли. И, кажется, уже наигрались», – говорит Кронгауз.

То есть недавние страсти по «олбанскому языку» уже улеглись. «Наверное, да, – отвечает Максим Кронгауз. – Останется какой-нибудь «превед», а как регулярное явление игра в создание новых слов сходит на нет».

 

как и обо всех других изменениях в русском языке, о волне американизмов, накрывшей нас на рубеже столетий, Максим Кронгауз говорит с хладнокровием естествоиспытателя. «Если в 1990-х годах у нас возникли испуг и чувство протеста при столкновении с десятками иностранных слов, то сейчас – ну сталкиваюсь и сталкиваюсь… Это феномен неполного понимания – и я готов смириться с тем, что не все понимаю в тексте, хотя написан этот текст по-русски».

В прошлом советским людям язык представлялся такой же собственностью государства, как земля или тяжелая промышленность. Языком можно было пользоваться – но строго в соответствии с правилами, предписанными его собственником. Словарь казался кодексом законов, словарная норма – необсуждаемой истиной, как СНиПы в строительстве. И если вслух каждый говорил как умел, то любой письменный текст был образцом грамматического совершенства  – корректор стоял на страже грамматики, как пограничник на рубежах страны. Вот только сегодняшняя жизнь обошла того и другого огородами, и не успели мы оглянуться, как пришла свобода разбираться с языком самостоятельно – равно как со всем остальным: идеологией, собственностью, образом мыслей.

Пока одни носители русского языка огорчаются из-за вторжения в него англицизмов, другие, напротив, считают, что сам по себе русский язык, сама «женственная расплывчатость нашей речи» (как говорит Александр Генис) не соответствуют реалиям современного мира в принципе.

В русском языке действительно меньше слов, чем, например, в английском. Но английский  – это язык корней, а русский – язык приставок и суффиксов, которые дают бесчисленное количество потенциальных форм слова. Например, с приставкой «от-» или «про-» можно образовать огромное количество новых форм от огромного количества глаголов. Однако лексикографическая традиция такова, что они не включаются в словарь.

Например? «Ну что бы такое придумать, – Максим Кронгауз задумывается: – «Отпел», «отговорил» или «отфыркал? Русский язык обладает огромным потенциалом создания некоего слова, если оно нужно. Но лексикографическая традиция такова, что все эти слова мы не включаем в словарь».

Сильно упрощая, можно сказать, что количественная разница между языками во многом объясняется разными методиками подсчета слов. Возьмем, к примеру, слово «дом». Идея маленького дома по-английски передается двумя словами – small house, а по-русски мы можем выстроить огромное количество слов: «домик», «домишко», «домичек», «домишек»… Но далеко не все включаются в словарь. Русский словарь по определению неполон и не будет полон никогда.

 

слова рождаются, живут и умирают. В «эпохи перемен» рождаются чаще и умирают быстрее, но с какого момента слово «пиар», например, или «бренд-менеджер» становится словом русского языка? Единого мнения среди лингвистов на этот счет нет. Максим Кронгауз называет свою позицию либеральной: «Меня больше интересует, что происходит с языком в реальности. То есть не «как надо», а «как есть».

Языковая мода поднимает на гребень волны некоторые слова, они становятся вдруг популярными, потом уходят или существуют где-то на периферии. Но для меня очень важным фактом является всплеск популярности слов. И мне кажется, что задача лингвиста – фиксировать эти слова. Но с этой точкой зрения согласны далеко не все».

Подобно Королю из «Маленького принца», Максим Кронгауз придерживается здравого взгляда на вещи: и короли, и лингвисты имеют право требовать повиновения только тогда, когда их требования разумны. Кронгауз меньше всего претендует на звание судьи, отделящего правильное от неправильного. И поэтому скептически относится к попыткам навести порядок в русском языке «силовыми» методами.

Максим  Кронгауз смотрит на происходящее в  языке без излишней драматизации. Остановить порчу русского языка  можно единственным способом – по мере сил постараться сделать грамотней и богаче собственную речь. Затем – речь своих детей. И только потом сокрушаться, что молодежь восклицает «Вау!», телеведущие говорят «в разы», а блоггер Тема пишет сплошную нецензурщину.

     «Я  не думаю, что мы с вами говорим на каком-то плохом русском языке. На двадцать послеперестроечных лет пришлось несколько разных эпох и, соответственно, несколько разных срезов языка.  Рассматривать их как постоянный регресс или как постоянный прогресс? Думаю, ни то, ни другое неверно».

10.05.2011