Новости партнеров




GEO приглашает

В День всех влюбленных, 14-го февраля, на экраны выходит серия итальянских короткометражек «Italian Best Shorts 2: любовь в Вечном городе». Семь романтических мелодрам и комедий об отношениях с миром, друг с другом и с самим собой


GEO рекомендует

Greenfield запускает коллекцию чайных капсул для машины Nespresso. Сорта черного, зеленого и травяного чая с фруктовыми нотками, вкусом лесной земляники или малины со сливками, или гранатом для индивидуального заваривания


Искусство говорить

текст: Юрген Брошарт

Человеческая речь отличается многообразием форм. Каждый, кто изучает иностранный язык, убеждается в этом на первом же занятии. Если в немецком языке прилагательное ставится перед существительным (roter Ball – «красный мяч»), то во французском, как правило, следует за ним (ballon rouge – «мяч красный»). А в некоторых языках прилагательных нет вообще. Например, в языке хакальтек из семьи языков майя вместо прилагательных используются особые глаголы: там говорят не «конь белый», а «конь белеет».

В ирокезском языке кайюга глаголы в сочетании с дополнением используют даже для обозначения понятий, которые в европейских языках передаются существительными. Например, словосочетание «он мой отец» переводится на этот язык фразой, которая дословно означает «он отцовствует мне». Зато в языке индейцев навахо глаголу присущи грамматические формы, которые позволяют с доскональной точностью передавать свойства подлежащего. Скажем, глагол selа в точном переводе с языка навахо означает «я, длинный и тонкий, лежу на земле, растянувшись как веревка».

Именно углубленное изучение языков американских индейцев подтолкнуло исследователей Бенджамина Уорфа и Эдварда Сепира к созданию «теории лингвистической относительности». Из этой теории следует, что потенциал различий между языками безграничен. Такое завораживающее языковое многообразие могло бы порадовать лингвистов, если бы не одно «но». Как ученые, они видят свою задачу в том, чтобы выявить закономерности, единые для всех языковых форм.

Выработать «универсальную грамматику» всех языков мира – такова цель известного американского лингвиста Ноама Хомского. Этот ученый и его последователи опираются на результаты сравнительного исследования языков – главным образом креольских наречий, распространенных на Гавайях, в Карибском бассейне и Западной Африке. Эти наречия, зародившиеся в среде потомков переселенцев, заметно различаются по словарному составу, поскольку они основаны на лексике, позаимствованной из разных языков. Например, словарный запас ямайского креольского языка сформировался под влиянием английского, а лексический состав криуло, языка жителей Островов Зеленого Мыса, – под влиянием португальского.

Грамматические системы этих языков самобытны. Но тем не менее у них есть много общего. Несмотря на значительное географическое отдаление ареалов распространения различных креольских языков, в них сложились сходные грамматические формы. А это указывает на то, что каждый человек обладает врожденным знанием «универсальной грамматики».

Ядром универсальной грамматики Хомский считает так называемую «рекурсию» – алгоритм, благодаря которому в одну синтаксическую конструкцию встраивается другая, причем эта встроенная конструкция может воспроизводиться до бесконечности. Примером рекурсии может служить цепочка придаточных предложений, соединенных относительным местоимением: «Кошка, которая ловит мышку, которая ест сыр». По мнению Хомского, любой язык мира позволяет подкреплять одну информацию ссылкой на другую, а способность выстраивать такую систему ссылок является отличительной особенностью человека.

Лингвист Дэниэл Эверетт, бывший ученик Хомского, оспаривает эту идею, утверждая, что его наблюдения за южно-американскими индейцами пираха свидетельствуют об обратном (см. статью на стр. 72). Точка в этом споре еще не поставлена. Но факт остается фактом: сегодня вряд ли найдется хоть одно правило нашей школьной грамматики, которое не было бы нарушено в каком-нибудь «экзотическом» языке.

Мы привыкли, что действующий субъект обозначается существительным в именительном падеже, а объект его воздействия – существительным в винительном падеже. Однако в так называемых «эргативных» языках это правило не действует. К примеру, на австралийском языке варрунгу вместо «человек убил собаку» говорится «собака была убита человеком».

То же самое касается и времен глаголов. В классическом арабском языке выбор временной формы глагола при описании действия зависит не от того, что это действие хронологически относится к прошлому или будущему, а прежде всего от степени причастности к нему самого рассказчика и значения, которое придается описываемому событию. По такому же принципу в английском языке различие между действиями подчеркивается путем противопоставления глагола в основной форме и причастия с суффиксом -ing. Например, фраза «когда я читал, раздался звонок в дверь» выглядит по-английски так: While I was reading (фоновая информация), the doorbell rang (основная информация).

Хотя нет ни одной грамматической или смысловой категории, которая была бы представлена во всех языках мира, большинство языков все же укладывается в рамки формулы «если есть А, то должно быть и Б». Если в языке есть исконное слово для обозначения синего цвета, то в нем должно быть и слово для обозначения красного цвета. Впрочем, в некоторых языках цветовой спектр подразделяется совсем не так, как это принято в европейских языках. Например, в папуасском языке беринмо слова «нол» и «вор» обозначают оттенки цвета, которые варьируются в диапазоне от сине-зеленого до оранжево-желтого. По всей видимости, эти нюансы точно отражают разницу в цвете свежей и поблекшей листвы. Так что отличить синий цвет от зеленого представителям народа беринмо трудно. Пользуясь формулой «если – то», лингвисты могут предугадывать и определенные структурные особенности языка. Возьмем, к примеру правила ударения. В названии финской столицы Хельсинки несведущий человек может по ошибке поставить ударение не на первый, а на второй слог. Специалист по типологии языков, даже не знающий финского, никогда не допустил бы такой ошибки. Ему известно, что финский – это так называемый агглюнитативный язык. В таких языках, к числу которых относится и турецкий, все грамматические элементы выстраиваются в цепочку после неизменяемого смыслообразующего корня, поэтому крайне важно отмечать ударением начало каждого слова в предложении.

А вот латынь – это флективный язык. Если в агглюнитативных языках лицо и время глагола обозначаются отдельными, выстроенными в ряд грамматическими элементами, то в латинском глаголе amo («я люблю») указание на первое лицо и настоящее время умещается в одном окончании «o». В отличие от флективных языков, в «изолирующих» языках, например в китайском, для передачи каждого грамматического нюанса служит отдельное слово. Иначе обстоит дело в «полисинтетических» языках, скажем, в западногренладском диалекте, на котором фраза «ты же не можешь все время притворяться, что ничего не слышишь» представляет собой единый словесный блок: Tusaa-nngit-suusaar-tuaannar-sinnaa-nngi-vip-putit.

Несмотря на все типологические различия между языками, для них характерна одна общая тенденция. Если проследить за всей историей развития любого языка, то нельзя не заметить, что он неуклонно меняется, переходя из одной категории в другую. Скажем, китайский постепенно превращается в флективный язык.

Английский язык за свою долгую историю, напротив, утратил почти все флексии – окончания, указывающие на склонение и спряжение, и приобрел черты изолирующего языка. Например, в английском уже нет особой формы глагола будущего времени. Вместо этого используются вспомогательные глаголы will и go в переносном значении. Английская фраза it will/it is going to rain («пойдет дождь») дословно означает «собирается/готовится идти дождь». Во всех языках такие «метафоры» формируются аналогичным образом.

Различия между языками носят по большей части относительный, а не абсолютный характер. Так, во французском языке иногда, например в словосочетании La Grand Nation («великая нация»), прилагательное ставится перед существительным, как и во многих других европейских языках. То же самое можно сказать насчет употребления окончаний множественного числа. В европейских языках окончание множественного числа опускается лишь в редких случаях, главным образом в названиях продуктов питания.

Итальянцы говорят due espressi («два эспрессо») во множественном числе, а немцы, скорее, скажут zwei Kaffee («два кофе») без окончания множественного числа s.

По правилам китайского языка, между числительным и существительным обязательно должно стоять специальное «счетное слово», которое можно перевести как «штука». По-китайски говорят не «два человека», а «две штуки людей». В большинстве европейских языков тоже используются подобные счетные слова, но только не применительно к людям, а при указании количества животных («две головы скота»).

Кстати, животные тоже умеют общаться между собой на своем особом языке. Но почему же тогда в «языке» животных нет грамматики? Почему ни одно другое живое существо на Земле не способно говорить так, как человек? Скорее всего, это связано с одной-единственной особенностью человеческого языка, которая отличает его от всех остальных форм коммуникации. В этой особенности и кроется ключ к пониманию сущности человеческой речи. Еще много веков назад философы языка открыли, что по сути словесная форма коммуникации представляет собой систему символов, которые произвольно отождествляются с обозначаемыми ими понятиями. Следовательно, никакой закономерной связи между словом и объектом, который оно символизирует, в человеческом языке нет. На слух слова в подавляющем большинстве не ассоциируются напрямую с реалиями, которые они обозначают.

Во всех человеческих языках, разумеется, встречаются звукоподражательные слова, имитирующие обозначаемые ими звуки или ощущения. Но чаще всего звучание слова не имеет ничего общего с реальным явлением, которое оно отображает. Да это и невозможно. Как передать путем звукоподражания такие понятия, как «нога», «электромеханика» или «счастье»? Люди могут совершенно произвольно использовать любые звуки для обозначения каких угодно понятий или придумывать новые звуки. Вот почему так сложно, а порой и невозможно понять, что имеет в виду человек, говорящий на неизвестном нам языке. Любой звук может означать все что угодно. Слова – это лишь символы. Связь между символом и его конкретным значением обусловлена культурными устоями нашего общества. В процессе обучения родному языку слова настолько прочно связываются в нашем сознании с их смысловой нагрузкой, что затем мы всю жизнь воспринимаем их так, словно они тождественны обозначаемым им понятиям, хотя это не соответствует действительности. Мы с такой готовностью доверяемся языковым условностям, что они не только руководят нами во всех сферах реальной жизни, но и увлекают нас в воображаемые миры. Ярче всего это иллюстрирует роман Джона Рональда Руэла Толкиена «Властелин колец». По всему миру было раскуплено в общей сложности 120 миллионов экземпляров этого классического образчика жанра «фэнтези». Японские, канадские и южноафриканские читатели погружаются вместе с автором в мир «эльфийского языка». А ведь этот язык – всего лишь вымысел Дж. Р. Р. Толкиена, хотя и весьма изощренный.

В системе коммуникации животных нет такой невероятной свободы выражения. Лай собаки и мяуканье кошки – это не символы, а неконтролируемые реакции, своего рода симптомы, наподобие стонов, которые издает человек, когда ему больно. Не составляет исключения и так называемый «пчелиный язык» – своеобразный танец, с помощью которого медоносные пчелы общаются между собой. Все эти сигналы неразрывно связаны на генетическом уровне с передачей информации о местоположении обнаруженного источника пищи. Пчелы никогда бы не начали использовать те же движения для сообщения о погоде на том основании, что так делает самая популярная пчела в улье и теперь это модно.

На коммуникацию способны не только животные, но и растения. Даже машины обмениваются сигналами, а молекулы передают организму информацию. Поэтому молекулу ДНК, отвечающую за наследственность, образно называют носителем «генетического кода». Но все это не язык и тем более не грамматическая система. В грамматике используются знаки, в которых закодирована не информация, а сама речь. Ничего подобного нет в системе коммуникации животных, растений и машин. Язык – это специфическая человеческая форма передачи информации. Его суть заключается в произвольной, «искусственной» связи между символом и реалией, которые он обозначает. Вот почему благодаря изобретению символов человек еще и сумел выйти за пределы «природной данности» и преобразить мир. И потом с помощью символической коммуникации можно найти общий язык даже в том случае, когда кажется, что нас разделяет пропасть. Например, даже колоссальные различия между азиатскими и европейскими языками не могут стать непреодолимым препятствием для хорошего переводчика.

Впрочем, языком можно и злоупотреблять, воздвигая искусственные препятствия. Любой человек, научившийся пользоваться безраздельной свободой, которую дает язык, способен и лгать. Но постичь человеческий язык может лишь тот, кто готов не заострять внимание на различиях, а преодолевать все то, что препятствует взаимопониманию.

10.05.2011