Понятно, почему картофель не упоминается в народных сказках. Сказки – дело древнее, и к моменту появления нового корнеплода эпоха их давно закончилась, забылась и быльем – не ботвой – поросла. Владимир Красное Солнышко вареной картошки со сметаной не пробовал, Илья Муромец огород под нее не распахивал.

Картофель не успел обрасти преданиями. Слишком кратким был опыт, чтобы навыки сельскохозяйственного дела смогли превратиться в структуры коллективного бессознательного. И слишком поздним: настоящие полнокровные мифы творятся в эпоху архаики; во времена типографского станка получаются лишь хлипкие суеверия, не раз опровергаемые рациональными объяснениями. Так не вошла в греческую мифологию война с персами, хотя война с троянцами, произошедшая на полтысячелетия раньше, – вошла и породила «Илиаду». Персы не успели в греческую мифологию, картошка – в русскую. Две-три поговорки сомнительной подлинности, самодельный памятник в деревне Ильмень под Новгородом, и забытая песенка про картошку, которая «пионеров идеал» – вот и все следы присутствия картофеля в русской культуре.

Уже в XVIII веке, если верить Брокгаузу и Ефрону, картофелю находилось место на царском столе, но попробуйте найти упоминание о нем у русских поэтов того времени! Считается, что Екатерина Вторая способствовала распространению картофеля в России. Но мы знаем о том из архивных документов: ни народная память не сохранила воспоминаний, ни высокая культура не отозвалась какой-нибудь «Одой на день первого вкушения земляных яблок, кои в Англии потетес, а в иных местах земляными грушами, тартуфелями и картуфелями называются». Сама императрица в «Записках» с подробностями описывает балы и маскарады и встречи с любопытными иностранцами. Даже о том, как вытерпела процедуру вырывания зуба, рассказывает весьма обстоятельно. А про картошку – ни слова. Вот перечень блюд из императорского меню: «…маринады из цыплят, крыла с пармезаном, курицы скательные… ростбиф из ягненка, дикая коза, гато компьенский, зайцы молодые, 12 салатов, 8 соусов и пр.» Где картошка, жареная ли, вареная? Среди того, что названо «пр.»?

Какую еду поминают в стихах и прозе наши поэты Золотого века? Державин – шекстинску стерлядь. Прославившийся неуемным аппетитом Иван Крылов – сыр и стерляжью же уху. Пушкин наш, Александр Сергеевич, – котлеты, сыр и ананас, да «страсбургский пирог нетленный». Описания еды у Гоголя посрамят любого диетолога: «За час до обеда Афанасий Иванович закушивал снова, выпивал старинную серебряную чарку водки, заедал грибками, разными сушеными рыбками и прочим».

В екатерининском меню «пр.» еще оставляло надежду на то, что картошка на столе все-таки была. У Гоголя «прочее» расшифровывается, и что мы видим? Кофей, коржики с салом, пирожки с маком, рыжики соленые, кашу, арбуз, вареники с ягодами, киселек, сушеные груши, грибки с чебрецом, с гвоздиками и волошскими орехами, грибки с смородинным листом и мушкатным орехом, пирожки с сыром, с капустою и гречневою кашею… Перечень выплескивается на следующую страницу, а картошки нет, и все тут!

И ведь нельзя сказать, чтобы картошка оставалась к тому времени редким, или дорогим, или неизвестным блюдом. Пушкин, говорят, любил ее. Обжаренный вареный картофель с грибами, посыпанный укропом – это и будет картошка «по-пушкински». Никита Всеволожский, один из основателей литературного общества «Зеленая лампа», друг Пушкина, которому тот посвятил стихотворение «Прости, счастливый сын пиров», – едва ли не единственный, кто нашел для картошки доброе слово: «Картофель – мягкий воск в руках хорошего повара, он может сделать из него все». Прямо скажем, не густо. Как видно, «сын пиров» свое внимание на тех пирах отдавал иным блюдам, возможно, страсбургскому пирогу, который был и не пирогом вовсе, а паштетом из гусиной печени, привозившимся из-за границы консервированным, в банках – потому и «нетленный». Читать дальше >>>