Сайты партнеров




GEO приглашает

26 октября в самом сердце Москвы, в доме Пашкова, журнал Forbes отметил 100-летний юбилей. Мероприятие стало финальным в череде торжеств, посвященных юбилею легендарного бизнес-издания по всему миру


GEO рекомендует

В расписании авиакомпании Lufthansa на лето 2018 появилось пять новых маршрутов. Они свяжут Франкфурт с Глазго, Кишиневом, Санторини и Меноркой, а Фуншал на Мадейре с Мюнхеном. Билеты уже в продаже


Детские страхи накануне взрослости

Анна Чайковская — о том, как дебаты о грядущем конце света связаны с размышлениями о смысле жизни
текст: Анна Чайковская
Julia White

Было время, когда времени не было. А значит, и конца времен не предполагалось. Наши предки жили в мире, где не происходило ничего нового. Где все возвращалось на круги своя. Где что было, то и будет, что делалось, то и будет делаться. А потому нет и не будет ничего нового под солнцем.

Посев — урожай. Новый посев — и новый урожай. Старые умирают, молодые нарождаются — и так по кругу, по кругу… Собственно, тех же взглядов придерживались и майя с ацтеками. И они сильно удивились бы, узнав, что много лет спустя дата завершения одного из круговых циклов породила у белых людей за океаном столько разговоров о полном конце всего и вся.

Пожал бы плечами царь Соломон: «Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки». И ни одному философу на рыночной площади Афин не удалось бы привлечь внимание толпы пророчеством о конце света — ведь нет конца у круговорота. Античное «детство человечества» (Маркс) так же мало задумывалось о конце света, как маленький ребенок — о конце собственной жизни.

Дети ничего не знают о смерти. Им полагается догадываться о неизбежности финала только годам к пяти. Это пугающее открытие: «Я — умру? Мама — умрет???» Раз ответив «да», ребенок понимает самое главное, что нужно знать о жизни.

Это ужасное открытие, совершаемое каждым человеком в отдельности, в коллективном сознании христианского мира приняло форму страха перед концом света. А тот, в свою очередь, кристаллизовался в идею Страшного Суда, который, похоже, заслонял собой прочие житейские страхи. В том неуютном и неустойчивом мире каждому было чего бояться. Боялись голода и волков, норманнов и гуннов, злого соседа, чумы и простуды, воров и убийц, судьи и князя, черной кошки, темноты, мертвецов, грозы, привидений, гнева Господня и ядовитой змеи, пауков и крыс, наговора и дурного глаза.

Первый пункт в этом списке — самый обыденный и самый страшный. «Средневековый Запад — это прежде всего универсум голода, — утверждает историк Ле Гофф. — Его терзал страх голода и слишком часто сам голод». Но все это должно было отступить на второй план перед одним Большим Страхом: впереди — конец всему миру, сытому ли, голодному ли…

1000-й год дал прекрасный повод для концентрации страхов в одной временной точке — и дата круглая, и логика истории наличествует. Простая логика, понятная с первого раза: тысячелетие христианского мира исполнится — и шабаш. Тушите свет. О том, что будет дальше, проповедники говорили темно и смутно. А по поводу скорого окончания мира — никаких разногласий.

И вот уже не рассчитываются Пасхалии на годы после тысячного, вот уже миряне дарят свое имущество монастырям и храмам с формулировкой appropinquante mundi termino («по случаю приближения конца света»). Общее убеждение: «Мы видим, что мир дряхлеет, угасает и, если можно так сказать, готов уже испустить дух». Правда, самыми страшными были годы уже после «точки 0» — особо жуткий, до массового людоедства, голод охватил Европу в 1030-е. И страх года 1000-го, возможно, оформился уже задним числом. Да и то сказать, кому тогда был важен номер текущего года? Всюду страх, голод, смерть. И миру окончание.

Средневековый человек — уже не счастливый малыш античности. Он уже знает, что смертен. Он не доверяет миру безоговорочно. Он открыл для себя страхи, земля дрожит  под его ногами, и опереться не на что. Это состояние ребенка поблизости от возраста инициации — беззаботное дет­ство, если и было, то закончилось. Уже не маленький, но еще не вполне большой. Тинейджер. Настоящей взрослой свободы пока нет. За маму прятаться — уже нельзя, с папой соперничать — еще нельзя. Ранний подростковый возраст: дерзость пополам с неуверенностью. Не самое спокойное время, что и говорить. Впрочем, каждый знает это по себе.

Подростком быть нелегко. Но опыт накапливается. И даже ожидание конца света становится не таким страшным, если переживается не один раз. 1000-й год, 1013-й, 1033-й, 1260-й,
1492-й,  1524-й, 1525-й, 1533-й, 1736-й, 1814-й, 1833-й, 1843-й, 1844-й, 1848-й, 1874-й, 1900-й — все это даты ожидавшихся концов света до начала двадцатого века.

Некоторые из них выглядят вполне подходящими кандидатами на звание «последних времен». 1492 год — если считать от сотворения мира, год 7000-й, и в завершении истории человечества с истечением этого года есть свой резон. За семь дней создан мир — семь тысячелетий простоял. Хватит.

Другие кажутся результатом пустого фантазирования, страха перед новым потопом (15 января 1524-го, согласно предсказаниям немецкого математика Йоханнеса Штоффера) или обыкновенным метеоритным дождем (12 ноября 1833-го). Так страдания, терзающие душу подростка, кажутся смешными взрослому — но он-то переживает всерьез!

В двадцатом веке список дат конца света не короче: 1900-й, 1918-й, 1919-й, 1925-й, 1945-й, 1954-й, 1960-й и дальше… Появляются новые обоснования: вместо гнева Господня предсказатели пугают публику нашествием инопланетян и — вполне реальной — ядерной зимой.  Даже Рональд Рейган в 1970 году заявляет, что уже «все готово для Последней битвы и второго пришествия Христа».

Но, похоже, у общества постепенно вырабатывался иммунитет к «страшилкам». Так, подросток, в детстве боявшийся волка, который «ухватит за бочок», сам ищет риска и опасностей, и если чего и боится, так это репутации труса.

И вот — выросло дитятко. Второй миллениум встречали в стиле дискотеки. Для страха оставили смешную и стоившую миллиарды долларов лазейку про «проблему 2000», обещавшую сбой всех компьютеров мира, но обернувшуюся пшиком.

А какой может быть катарсис после дискотеки? Несостоявшийся конец света после того, первого миллениума вызвал всеобщий вздох облегчения. Тогда, если верить бургундскому хронисту Раулю Глаберу, «с наступлением третьего года, последовавшего за тысячным… настоящее соперничество толкало всякую христианскую общину к тому, чтобы обзавестись церковью более роскошной, чем у соседей. Мир как будто стряхивал с себя ветошь и повсюду облачался в новое белое платье церквей».

Но после 2000-го — никакого энтузиазма. Все быстренько привыкли писать всюду удивительную дату 20.. вместо обычной прежде 19.. и называть иррациональным словом «нулевые» последовавшие года. Можно было бы и забыть о конце света на ближайшую тысячу лет.

Но нет, с начала нового века и до сегодняшнего дня каждый год кем-нибудь где-нибудь да объявлялся годом Армагеддона. В 2001-м речь шла о черной дыре, в которую канет Вселенная, в 2002-м — о гибели Солнца. В итоге список ближайших дат конца света выглядит как расписание киносеансов: 2006-й (столкновение Земли с астероидом Икар), 6 июня 2006-го
(трижды 6), 21 июня 2008-го (снова астероид), 10 сентября 2008-го (Большой адронный коллайдер), 21 мая, 23 мая и 21 октября 2011-го (варианты на выбор от Гарольда Кэмпинга, американского проповедника). И так далее, вплоть до нынешней, тоже довольно красивой даты — 2012-го.

Однако страха предсказания вызывают все меньше. Теперь «конец света» — повод для анекдотов: «Россия единственная страна в мире, которая после Конца Света 21 декабря 2012 года отметит еще Старый Конец Света 3 января 2013 года».

И готовый сценарий для кино. Сюжет известен, финал предсказуем. Остается написать диалоги и наворотить спецэффектов побольше — благо, компьютеры, так и не умершие в 2000-м, позволяют.

Апокалиптические фильмы очаровательны. Если «Терминатор» еще всерьез пугает, то «Армагеддон» — триумф оптимизма. Нам не страшен конец света, если есть такие крепкие и остроумные парни, как Брюс Уиллис и Бен Аффлек.

Человечество взрослеет. И учится ценить профессионализм. Фильмы-катастрофы делают главным персонажем не столько героя, готового пожертвовать своей жизнью, сколько профессионала, хорошо выполняющего свою работу. Возможно, в финале он героически погибнет. Но самопожертвованием список его деяний не ограничивается. Он много чего умеет, часто — больше, чем сам догадывался. За маской ботаника скрывается супермен, за образом простого работяги — интеллектуал. Не Данко, вырывающий из груди собственное сердце, а Данила-мастер.

Косяком идущие фильмы о конце света говорят о нас больше, чем шедевры. Чем «Меланхолия» Ларса фон Триера, которая — на ту же тему, что и полная ужаса «Дорога» Джона Хиллкоута. Это зеркало, поднесенное к лицу человечества. И что мы видим? Из этого зеркала смотрит на нас некто совсем молодой, еще только приближающийся ко времени юношества, не то что взрослости.

Этот юнец — существо городское и цивилизованное. Его окружают красивые вещи, которыми он умело и с удовольствием пользуется. Семья для него важнее компании сверстников; во всяком случае, спасение — это когда «вся семья вместе». Он полон планов на жизнь, которым угрожает невесть откуда взявшаяся катастрофа. Он позитивен и деятелен: никакого отчаяния, никакого «да и лети все в тартарары, пропади пропадом». Наоборот! Он дитя рационально устроенного мира, вполне пригодного для жизни и послушного разумной воле. Мир распахнут перед ним, словно магазин игрушек, где еще столько всего интересного: другие страны, дикие звери, глубины науки, вершины поэзии, взрослая дружба, настоящая любовь… Он еще не наигрался. Он уверен, что мир прекрасен, и не позволит никому отнять у него эту
игрушку.

Как положено тинейджеру, он не замечает «мелких». В обществах фильмов-катастроф непропорционально мало детей. Двое-трое на первом плане, еще двое в массовке. И все! В таком возрасте «старшие» значат куда больше, чем те, что младше. За младших пока отвечают их родители, своими недоросль еще не обзавелся. Дети — не его сфера ответственности. И потому их почти нет ни в таких фильмах, ни в таких книгах.

Юнец  тянется к взрослым, примеряет на себя их роли, бесконечно мучаясь вопросом «Смогу? Потяну? Я не слабак?». «Сможешь», — говорят фильмы-катастрофы, разворачивающие перед героем самое глобальное, самое окончательное и самое бесповоротное из возможных бедствий.
И он справляется.

Уверенность и оптимизм формируют визуальный ряд этих фильмов, где все красиво, все современно, все стильно. Автомобили — самые крутые и новые. Самолеты — сверхмощные. Небоскребы — супервысокие. И если мелькнет в кадре что-нибудь не новое, то оно все равно будет «самым», как собор Святого Петра, Вест­минстерский дворец или Сикстинская капелла, по потолку которой так эффектно бежит трещина в «2012». 

Те же уверенность и оптимизм составляют основу и вербального пласта. В трагических ситуациях персонажи лишь стискивают зубы. Зато для выражения восторга, любви, благодарности и ободрения словарные запасы у них таковы, что позавидует специально обученный оратор. На позитив работает даже грамматика. «Скоро у нас будет совсем другая планета», — говорит герой «Послезавтра». Заметьте: не «с нами случилось», не «нас постигло», не «нам выпало». «У нас будет планета». Существование «мы» ни при каких обстоятельствах не ставится под сомнение. Мы — будем. И планета у нас — будет.

Лучше всех этот дух юного азарта, оптимизма и настроя на успех уловил Роланд Эммерих. Его фильмы «Послезавтра» и «2012» — это, по сути, две вариации одной темы. Это гимн человеку, продолжение традиций Гомера и Шекспира, что бы там ни говорили критики, отмечающие кучу ошибок против школьного курса физики.

Посыл фильма: люди — несокрушимы.  Они не могут остановить торнадо или отменить летящий к земле метеорит, но могут найти спасительное научное и техническое  решение, потому что за ними — вся европейская цивилизация. Все страхи 1000 года, все войны, все отчаяние — прожиты и отработаны; осталось умение в руках, голова на плечах, чувство юмора и крепкая хватка рационального мышления. Даже руины Лос-Анд­желеса и замерзающий Нью-Йорк выглядят оптимистично — люди построили все это один раз, построят, если надо, и снова.

Им противостоит сошедшая с ума природа. Но природа бессмысленна, а человек разумен. И потому непобедим. Показательно, что герои «Послезавтра» ищут спасения в средоточии цивилизации, знаний и разума — в публичной библиотеке…

Киношники открыли секрет популярности подобных фильмов. Любые эпизоды описываются одной фразой: герой принимает решение и действует. На это, как на огонь, воду и чужую работу, можно смотреть бесконечно. И они знают, к кому обращаются. Наше человечество наивно, недисциплинированно, импульсивно, мучимо комплексами по поводу собственной самостоятельности. Но обучаемо, хотя бы в силу возраста. И его учат, вдалбливая в головы самое главное. То, что сказано еще Софоклом и повторено Кантом: человек — всего чудесней. 

А главная идея в этих фильмах безукоризненно правильная. Высшая ценность — человек. И утверждают подобные фильмы именно это — ценность одной человеческой жизни. Не государства, не идеи, не страны, не родины. А человека — живого и конкретного.

Поэтому компания, нашедшая спасение в библиотеке, над вопросом «Можно ли жечь книги, чтобы согреть людей?» задумывается ненадолго. И решает его куда быстрее, чем предписывали бы русские интеллигентские традиции. Две минуты разговора, и: «Можно!» Можно, поскольку все, что описано в книгах, существует прежде всего в человеческих головах, и без человека смысла не имеет никакого. Приоритеты расставлены раз и навсегда: нет в целом мире ценности большей, чем носители этих голов.

Это фильмы не про Апокалипсис и не про Армагеддон. Они про другое. Про то, как себя вести. В нормальной ли жизни, под метеоритным ли дождем, перед волной цунами или землетрясением — не важно. Они дают инструкцию, что делать. А именно — быть человеком в любых обстоятельствах. То есть «биться друг за друга». Спасать друзей и близких. В идеале, конечно, — и близких, и дальних: весь город, всю страну и все человечество.

Это непросто. Но в любом случае, тех, кого сможешь, ты должен спасти. Потому что человек — это главное.

22.11.2012
Связанные по тегам статьи: