Было время, когда времени не было. А значит, и конца времен не предполагалось. Наши предки жили в мире, где не происходило ничего нового. Где все возвращалось на круги своя. Где что было, то и будет, что делалось, то и будет делаться. А потому нет и не будет ничего нового под солнцем.

Посев — урожай. Новый посев — и новый урожай. Старые умирают, молодые нарождаются — и так по кругу, по кругу… Собственно, тех же взглядов придерживались и майя с ацтеками. И они сильно удивились бы, узнав, что много лет спустя дата завершения одного из круговых циклов породила у белых людей за океаном столько разговоров о полном конце всего и вся.

Пожал бы плечами царь Соломон: «Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки». И ни одному философу на рыночной площади Афин не удалось бы привлечь внимание толпы пророчеством о конце света — ведь нет конца у круговорота. Античное «детство человечества» (Маркс) так же мало задумывалось о конце света, как маленький ребенок — о конце собственной жизни.

Дети ничего не знают о смерти. Им полагается догадываться о неизбежности финала только годам к пяти. Это пугающее открытие: «Я — умру? Мама — умрет???» Раз ответив «да», ребенок понимает самое главное, что нужно знать о жизни.

Это ужасное открытие, совершаемое каждым человеком в отдельности, в коллективном сознании христианского мира приняло форму страха перед концом света. А тот, в свою очередь, кристаллизовался в идею Страшного Суда, который, похоже, заслонял собой прочие житейские страхи. В том неуютном и неустойчивом мире каждому было чего бояться. Боялись голода и волков, норманнов и гуннов, злого соседа, чумы и простуды, воров и убийц, судьи и князя, черной кошки, темноты, мертвецов, грозы, привидений, гнева Господня и ядовитой змеи, пауков и крыс, наговора и дурного глаза.

Первый пункт в этом списке — самый обыденный и самый страшный. «Средневековый Запад — это прежде всего универсум голода, — утверждает историк Ле Гофф. — Его терзал страх голода и слишком часто сам голод». Но все это должно было отступить на второй план перед одним Большим Страхом: впереди — конец всему миру, сытому ли, голодному ли…

1000-й год дал прекрасный повод для концентрации страхов в одной временной точке — и дата круглая, и логика истории наличествует. Простая логика, понятная с первого раза: тысячелетие христианского мира исполнится — и шабаш. Тушите свет. О том, что будет дальше, проповедники говорили темно и смутно. А по поводу скорого окончания мира — никаких разногласий.

И вот уже не рассчитываются Пасхалии на годы после тысячного, вот уже миряне дарят свое имущество монастырям и храмам с формулировкой appropinquante mundi termino («по случаю приближения конца света»). Общее убеждение: «Мы видим, что мир дряхлеет, угасает и, если можно так сказать, готов уже испустить дух». Правда, самыми страшными были годы уже после «точки 0» — особо жуткий, до массового людоедства, голод охватил Европу в 1030-е. И страх года 1000-го, возможно, оформился уже задним числом. Да и то сказать, кому тогда был важен номер текущего года? Всюду страх, голод, смерть. И миру окончание.

Средневековый человек — уже не счастливый малыш античности. Он уже знает, что смертен. Он не доверяет миру безоговорочно. Он открыл для себя страхи, земля дрожит  под его ногами, и опереться не на что. Это состояние ребенка поблизости от возраста инициации — беззаботное дет­ство, если и было, то закончилось. Уже не маленький, но еще не вполне большой. Тинейджер. Настоящей взрослой свободы пока нет. За маму прятаться — уже нельзя, с папой соперничать — еще нельзя. Ранний подростковый возраст: дерзость пополам с неуверенностью. Не самое спокойное время, что и говорить. Впрочем, каждый знает это по себе.

Подростком быть нелегко. Но опыт накапливается. И даже ожидание конца света становится не таким страшным, если переживается не один раз. 1000-й год, 1013-й, 1033-й, 1260-й,
1492-й,  1524-й, 1525-й, 1533-й, 1736-й, 1814-й, 1833-й, 1843-й, 1844-й, 1848-й, 1874-й, 1900-й — все это даты ожидавшихся концов света до начала двадцатого века.Читать дальше >>>