В 1915 году, еще ничего не зная о горестях и катастрофах, которые последуют в настоящем некалендарном двадцатом веке, Анна Ахматова назвала Петроград так: «Гранитный город славы и беды».

Блокада сравнима только с Холокостом.  В блокадном кольце, вместе с беженцами и жителями пригородных районов, оказалось около 3,4 миллиона человек, к зиме 1943/44 года осталось 600 тысяч. По крайней мере миллион человек умерло от голода. Число  жертв значительно превысило число сумевших выбраться из блокадного города по ледовой «Дороге жизни». Линия фронта шла по жилым районам, по летним резиденциям российских императоров. Зафиксированы тысячи случаев людоедства. Ни один город Европы не испытывал в годы Второй мировой таких трагических опустошений.

Гибель ленинградцев входила в планы нацистов. Они не собирались брать город: вермахт не хотел терять людей в уличных боях среди заминированных зданий. Ленинград следовало очистить от людей, ограбить и взорвать. Он должен был исчезнуть с географических карт. Мечты некоторых о том, чтобы тотальный ужас заменился хотя бы приходом немцев, были абсолютно тщетны. Гитлер не собирался кормить горожан: в оккупированном немцами Царском Селе смертность от голода была такая же, как в Ленинграде.</quote>

Блокадный посттравматический синдром требовал законченного мифа, люди нуждались в героическом оправдании своих страданий. Жертвы — как результат трагической неподготовленности Красной Армии — никого не могли устроить. Люди хотели знать, во имя чего погибли их близкие. Желание ленинградцев совпадало с политическими целями  послевоенного Смольного. Глава ленинградской парторганизации  Андрей Жданов становится вторым человеком в стране. Начинается первый приход в Москву «питерских». Город неявно становился второй столицей, а руководитель ленинградских большевиков Алексей Кузнецов сравнивает подвиг горожан в годы войны с обороной Трои (не Каховки, не Царицына, не красного Петрограда — что прежде считалось политически корректным).

В 1944 году были изданы два небывалых постановления:  первое — о возвращении дореволюционных названий улицам и площадям центра («ряд прежних наименований… тесно связан с историей и характерными особенностями города и прочно вошел в обиход населения»), и второе — о восстановлении (в сущности воссоздании) полностью разрушенных императорских резиденций Царского Села и Петергофа.

Заложены Приморский и Московский парки Победы, строится стадион имени Кирова (самый большой в стране!), достраиваются по-сталински  роскошные  южные и юго-западные городские магистрали. Новый Музей обороны становится самым посещаемым в городе: Жуков показывает его Эйзенхауэру. Блокада превращается в миф о специфической стойкости ленинградцев, их преданности  традициям русской ратной славы. Умеренный национализм ленинградского руководства, его хозяйственная расторопность  кажутся населению неким воздаянием за перенесенный ужас. Растет популярность Ленинграда в стране. В 1944 году Александр Солженицын в письме приятелю с фронта указывал о необходимости после войны обосноваться в Ленинграде, мотивируя это следующим: «... Москва тоже не нужна, а нужен Ленинград; не свободный город торгашей, а пролетарский и интеллигентный умный город... К тому же по традициям чужд Сталину».

Но мечты ждановского окружения о переносе в Ленинград столицы РСФСР настораживают Сталина. А  вольное поведение бывшего блокадного руководства приводят к трагическим последствиям. Чего стоила, например, принятая в кругу «ленинградцев» шутка «Раньше в Политбюро пахло чесноком (намек на евреев), а теперь шашлыком» (в руководстве было трое кавказцев — Берия, Микоян и сам Сталин).

В 1948 году таинственно умирает уже опальный Жданов, в 1950-м расстреливают  все руководство блокадного города. Музей обороны закрывают, его директор попадает во Владимирский централ. Официально заявлено: никакого особого героизма, отличного от других советских людей, ленинградцы не проявляли. О Блокаде говорят уклончиво. Она вытесняется в подсознание, становится «скелетом в шкафу».Читать дальше >>>