Говорят, у России — особый путь. Что если забыть о завете Тютчева и подойти к ней с тем же аршином, что и ко всем колониальным империям прошлого? Профессор Кембриджского университета Александр Эткинд рискнул и, кажется, сам удивился, обнаружив страну, которая вот уже лет пятьсот покоряет саму себя, странное смешение традиционного «Востока» и североамериканского колониализма.

Сто лет назад, однако, никто бы не увидел в такой картине ничего необычного, недаром одной из опорных точек книги стало суждение Ключевского: «История России есть история страны, которая колонизуется». За этой фразой масса неочевидных и нерешенных проблем, определявших путь развития страны. Во времена Ключевского (и задолго до него) колонизация считалась прогрессивным фактором, синонимом цивилизации, а Россия, полагает Эткинд, была одновременно и проводником цивилизованности, и «территорией, куда цивилизация приходила с Запада, как она приходила в Индию или Африку». Эта двойственность стала одним из источников культурного разрыва, положившего начало разделению российских интеллектуалов на тех, кто с опасением смотрит на приходящие с Запада плоды, и тех, кто с восторгом их приветствует.

Колонизация, однако, не только присвоение, но и освоение пространства, и в случае с Россией это еще необжитое пространство то и дело оказывалось внутри державы. Подчас в двух шагах от центров цивилизации лежала непроходимая глушь — старообрядцы и разбойники с успехом скрывались от властей в каких-то ста верстах от Москвы. Это противоречие рождало парадоксы: к примеру, пушкинское замечание, что правительство у нас — единственный европеец.

В некотором смысле книга Эткинда — энциклопедия таких парадоксов: фейерверки как средство гегемонии и межэтнического, межсословного опыта, их главная функция — «самою пышностью ослепить народ подлый»; политические манипуляции посредством отношения к бороде: «если сословие было субститутом расы, борода заменяла различие в цвете кожи», а бородатые «нецивилизованные» русские крестьяне отлично подошли на роль покоренного народа в собственной стране (одна из частей книги так и называется: «Бремя бритого человека»).

Эткинд подмечает любопытную деталь: чем ближе к центру империи, «тем больше было крепостных». В крепостном праве Эткинд видит один из инструментов колонизации, однако оставляет в стороне вопрос о его специфике в русской истории. Нет ясности и в том, с какого момента можно применять к России термин «империя», что считать просто расширением территории, а что — колониальным захватом, в какой мере пушной промысел есть эквивалент сырьевой экономики... Как бы то ни было, книга — свежий и нестандартный взгляд на русскую историю, хотя многим, несомненно, захочется поспорить с автором. geo_icon