Машины времени делают из бумаги и типографской краски: вот эта, объемом почти 700 страниц, перенесет вас в 1916 год, когда 25-летний петербуржец, уже известный поэт Осип Мандельштам, впервые встречается с Москвой. Он едет к Марине Цветаевой, у них бурный роман. И Цветаева дарит ему свой город — нерукотворный, древний, православный. В мандельштамовских строках о Москве проглядывает образ поэтессы. Но фон — трагический, и страшен финал его первых московских стихов: «Царевича везут, немеет страшно тело, / И рыжую солому подожгли».

Леонид Видгоф, москвовед и специалист по творчеству Мандельштама, предельно внимателен к фону. Строки поэта для него — связка ключей, отпирающих двери к забытым образам, звукам, ароматам. Перемежая текст стихами и фотографиями, он открывает в Мандельштаме поэта Москвы. Кремль, кольца бульваров (Садовое тогда еще было зеленым), Большая Полянка — в Москве почти полторы сотни памятных мест и адресов, связанных с Осипом Эмильевичем.

Дольше всего поэт прожил в Старосадском переулке, именно к нему привязано знаменитое «Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето». Видгоф посвящает его толкованию несколько страниц. Там за каждой строчкой — позабытая деталь московской жизни: отзвуки каких-то романсов, ученый медведь, ночная проверка трамвайных путей, звуки и лица города. Кстати, соседом Мандельштама по Старосадскому был тот самый «Александр Герцевич, еврейский музыкант», довольно известный московский врач и неплохой пианист, и это в Старосадском Мандельштам кричал некому графоману: «А Будда печатался? А Христос печатался?»

К концу 1920-х Мандельштам уже сроднился с Москвой, но его точит предчувствие: «Я, кажется, в грядущее вхожу / И, кажется, его я не увижу...» Потому что была и другая Москва, страшная Москва власти, отвратительная Москва литературных дрязг, невиданная Москва грядущего, в которой Мандельштаму не было места. Знаменитые строки «Мы живем, под собою не чуя страны...» были написаны в Нащокинском переулке (тогда улица Фурманова), где поэт неожиданно получил квартиру — с ванной и телефоном. Там он читал эти стихи самым разным людям. Донес ли кто? Нет никаких подтверждений, что на Лубянке знали эти строки, пока Мандельштам сам не прочитал их следователю. Но Сталин мог быть знаком с ними еще до того, как они попали в дело. Почему столь невероятно мягкой оказалась кара — всего лишь ссылка, и через три года Мандельштам смог вернуться в Москву? Так или иначе, у него был шанс выжить, затеряться, если бы не собратья по перу. В марте 1938 года глава Союза писателей СССР Ставский написал письмо Ежову с просьбой «решить вопрос о Мандельштаме». geo_icon