Чем заняться уличному фотографу в городе, где уличной жизни нет? В Париже или Стамбуле, где жанр родился и набрал силу, события текут на глазах у прохожих, заставляя человека с камерой то и дело жать на кнопку. Но если обойти центр Москвы по Садовому кольцу, зазывала не предложит жареные каштаны с лотка, бабушки на скамейке не обсудят — громко, чтобы все слышали, — нескромный рисунок на футболке. Никто не развешивает белье во дворе, не ссорится, высунувшись из окна, с соседями, не играет в футбол на проезжей части.

Вместо этого Москва высвобождает свою энергию взрывами и толчками, как вулканический остров. Поэтому чуть ли не единственная форма активности москвичей при свете дня на снимках Мухина — митинг или городской праздник. Но опознавательные знаки конкретного события у Мухина остаются за кадром. Что и кому хотел сказать человек, который, стоя посреди толпы старух в дешевых шубах, заслоняется от зрителей поясным портретом Распутина? Чему аплодируют, задрав головы к небу, сто выпускников на площади Звезд Эстрады? Фотографии из книги «Моя Москва» даже и не думают отвечать на эти вопросы. Мухин ищет места, где люди снимают социальную маску и на мгновение становятся самими собой. Если гастарбайтер строит, а солдат марширует по брусчатке, они слишком поглощены своей ролью, чтобы испытывать эмоции.

Другое дело, когда рабочий-киргиз прижимает к себе любимую девушку посреди городской ярмарки и напряженно осматривается; когда офицер разговаривает в телефонной будке с разбитым стеклом, а матросы кучкой приходят на Красную площадь ранним утром, чтобы оттуда начать прогулку по столице. Вот он, этот момент: дюжина парней в форме, уткнувшись в железные ограждения, мнут бескозырки в руках. За их спинами сквозь дым еле просматривается собор Василия Блаженного. На дворе лето 2010-го, в Москве смог и плюс сорок. В бескозырках жарко, а без них пропадает флотская молодцеватость.

Настоящая жизнь начинается в сумерках, и альбом наполовину состоит из вечерних фотографий. Самое интересное происходит на невидимой границе между «просто улицей» и пространством праздника, которую обозначают водители лимузинов в фуражках и секьюрити в сером.

Классик, которого западные искусствоведы включают в антологии рус­ского фотоискусства на равных с Александром Родченко, конструктивистом 1930-х, создает прямо противоположную родченковской картину Москвы. У Родченко строители строят, физкультурники маршируют, пионеры трубят в горн. Из героев Мухина ни один не занят делом в привычном смысле (кроме разве что бойцов ОМОНа на митинге) — Москва нулевых тратит все силы на то, чтобы отдохнуть. geo_icon