Самый крупный нестоличный город Европы, крупнейший северный город, сохранивший самую богатую и обширную застройку столетней давности, промозглый, мрачный, блистательный, провинциальный, имперский, яркий, опасный... Все это — Петербург, наша не то северная столица, не то воспоминание о ней.

Питерский краевед Лев Лурье собрал в своей книге все приметы петербургской особости, упаковав их в серию вроде бы отдельных, но внутренне связанных между собой очерков. Хотя сюжеты вроде бы совершенно разные — от корюшки до спасения Павловска, от питерских рюмочных до Валентины Матвиенко, объединяет их одна тема — судьба города как бывшей столицы. Судьба уникальная, потому что такого поворота Петр Великий никак не предполагал.

Лурье ищет истоки питерской самобытности, особенно ярко проявившейся в последние сто лет, в остром чувстве ущемленности, выросшем из возникшего еще у разночинцев «болезненного чувства собственного достоинства». Ничего дурного в этом чувстве нет, разве что оно требует «жить в мире неформулируемых формальностей». Эти странные формальности, подчеркивающие и определяющие принадлежность к тому или иному социальному слою в итоге становились нормой — чего в Питере не найдешь, так это чувства всеобщности. За этим — пожалуйте в Москву.

Питерская самость лучше всего видна в портретах, и книга являет собой достойное их собрание. Николай Гумилев, Ленька Пантелеев, питерские «хранители культуры» режиссер Борис Зон, художник Исаак Бродский, архитекторы Ной Троцкий и Евгений Левинсон, писательница Вера Панова и ректор Ленинградского университета Александр Александров, все — дети и жертвы своего времени. Жертвы — это вообще постоянный питерский сюжет, без жертв этот город не был бы построен и, кажется, не мог бы существовать. За минувший век, замечает Лурье, население города дважды фактически вымирало, и глава «Ленинградский холокост», посвященная блокаде, не случайно одна из самых обширных в книге.

Очерки следуют в хронологическом порядке, с 1912 до 2012. Почему 1912? А это — лучший год Российской империи, лучшая точка отсчета, год, когда чуть не на все слои населения лился золотой дождь. «Мужик впервые стал важным покупателем швейных машин, сепараторов, зонтиков, черепаховых гребешков... Петербургские рабочие выписывали газеты, жили в отдельных квартирах, ходили с женами в шляпках в "Народный дом"».

Хотелось теперь не только достатка, но уважения. Потому-то и пришла революция именно из Питера — и лишила его столичных привилегий. Для Москвы после 1918 года Петроград — Ленинград становится оппонентом, едва ли не аналогом мятежного Новгорода, тенью имперского величия.  Таковым он во многом и остается, пусть и нынешняя правящая элита России в значительной мере состоит из выходцев из Петербурга. geo_icon