Она плещется, течет, волнуется, блестит под Луной и сияет при свете Солнца, она отражает любой образ, не делая различий между большим и малым, красивым и некрасивым, падает алмазной горой со скал и смирно пребывает в стакане, она снаружи и внутри, всюду, где есть жизнь; и сама жизнь есть и может быть только там, где есть она. Она бушует, кипит и способна смыть город. Она никогда не покидает нас — ни на минуту. Она повсюду — в пределах досягаемости каждого, кто сейчас читает статью...

Она везде. И мы ее почти не замечаем. Печальные слова, начинающиеся с отчаянной приставки «без-», говорят о проблемах социальных, то есть тягостных, но не абсолютных: безденежье, безработица, бездомный, бездорожье. А «безводный» — это уже что-то из школьного курса географии, это где-то «там», не здесь, и представить себе этот эпитет приложенным к нашей собственной жизни, к нашему собственному быту и телу — практически невозможно. Нет воды — нет и жизни, нет и быта, да, собственно, практически нет уже и тела.

Антуан де Сент-Экзюпери рассказывал, как французские летчики, случалось, привозили на своих самолетах африканских вождей из безводной Сахары во Францию — похвастаться радостями цивилизации, подразнить мюзик-холлами, где танцуют среди цветов обнаженные женщины. И показать водопады Савойи. Среди всех чудес Европы самое сильное впечатление на африканцев производили именно водопады. И они стояли перед потоком падающей просто так воды и не хотели, и не могли отойти, сколько ни уговаривали провожатые. Они слишком хорошо понимали и знали, как ценна каждая капля воды. Слишком крепко помнили, как нищие дети на улочках пыльных городишек Мавритании выпрашивают не монетки, не сладости — протягивая прохожим консервные банки, они просят чуть-чуть воды. Слишком хорошо знали их собственные желудки и языки, что это такое  — жажда. А тут — вода, драгоценнейшая драгоценность, течет и течет с высоты…

– Неужели вы не насмотрелись? Пойдемте...
– Надо подождать.
– Чего ждать?
– Пока вода кончится...

Пояснения, что вода эта течет уже тысячу лет, должны были казаться им бессмысленной болтовней: бог, хоть африканский, хоть французский, не может быть столь бессмысленно щедр, потому что тогда пропадает весь смысл жизни и всякая опора для морали. Они стояли и ждали: это не может быть бесконечным. Вода должна иссякнуть.

Пожалуй, они правильнее, чем хваставшиеся водопадом французы, понимали устройство мироздания. Вся цивилизация, от каменного топора до этих самолетов, на которых Экзюпери с коллегами-летчиками катал африканцев, от первых рисунков на стенах пещер до вот этого номера журнала GEO, возможна лишь постольку, поскольку тот, кто дал миру столько воды, оказался бессмысленно щедр.

Да что там цивилизация… Сама жизнь возможна только потому, что существует вода, и известие о том, что на Луне ее нет, пресекло всякие фантазии о лунных жителях; теперь наступила очередь оказавшимся тоже безводным Марса… Нет воды — нет жизни, и сказать тут больше нечего, и надеяться не на что.

Блаженный Августин твердил о боге: «Меня не было бы, Боже мой, вообще меня не было бы, если бы Ты не был во мне...» — что ж, в его, уже вполне цивилизованное время и в его, уже достаточно благоустроенных краях мысли было скучно останавливаться на уровне таких простых и повсеместно присутствующих вещей, как вода. Она уже не удивляла. Дух искал материй высоких, замыслов сверхъестественных и объяснений метафизических. Хотя напиши он такое о воде — тоже был бы совершенно прав.Читать дальше >>>