Новости партнеров


GEO приглашает

26 августа журнал ОК! устроит семейный пикник в Парке Горького


GEO рекомендует

Moser Mobile Shaver с легкостью удаляет щетину до 2 мм и обеспечивает суперблизкое чистое бритье, что позволяет найти время на поддержание внешнего вида даже в самом напряженном графике


Новости партнеров

Ледяная весна

50 лет назад чехословацкие коммунисты предприняли попытку придать социализму «человеческое выражение лица». Реформу раздавили советские танки. Почему «пражская весна» окончилась суровой зимой?
текст: Андрей Шарый
Фото: Sovfoto/UIG/Gettyimages.ru

В пражском театре «На Забрадли», что на крохотной Анненской площади неподалеку от реки, 11 апреля 1968 года дают премьеру комедии молодого драматурга Вацлава Гавела «Трудно сосредоточиться». 

Главный герой этой постановки, ответственный научный работник Эдуард Гумл, в личной жизни разрывается между женой Властой и любовницей Ренатой, которым лжет одними и теми же словами, при этом еще и успевает волочиться за своей секретаршей Бланкой. По долгу службы пан Гумл принимает вполне бессмысленное участие в испытаниях агрегата под названием «Пузук» — гудящего ящика с заводной ручкой и разноцветными лампами. 

«Трудно сосредоточиться» — третья по счету абсурдистская драма, написанная завлитом театра «На Забрадли» и пассионарным гражданским активистом Гавелом. И вся она, от первой до последней буквы, столь же далека от канонов социалистического реализма, сколь разительно поведение научного работника Гумла расходится с нормами коммунистической морали. 

Днем ранее, 10 апреля, партийная газета «Руде право» обнародовала утвержденную ЦК компартии Чехословакии «Программу действий». В ней обещаны демократизация общественной жизни, политическая реформа, свобода слова и ориентация народного хозяйства на потребительский рынок. Ота Шик — вдохновитель экономической концепции программы, вице-премьер правительства ЧССР. Он говорит прямо: «Нас ожидают пот и слезы». Но имеет в виду, что необходимо засучить рукава и работать не покладая рук. Никто не думает, что Чехословакия через несколько месяцев будет плакать по вине советских братьев. 

Идейное содержание в «Программу действий» вкладывает руководитель исследовательской группы Института государства и права Зденек Млынарж, однокурсник по МГУ и друг юности Михаила Горбачева. Шик, Млынарж, их главный босс Александр Дубчек и другие партийные реформаторы искренне верят в возможность успешного демонтажа сталинской системы. Они убеждены, что «социализм
с человеческим лицом» может существовать в реальности, а не только в статьях журнала «Партийная мысль» или в утробе агрегата «Пузук».

К середине апреля в Праге уже вовсю бушует весна. Цветут сирень, магнолия и вишня, солнечные зайчики прыгают по влтавской волне. Спуститься с Анненской площади по улочке На Забрадли к Карлову мосту — дело всего пары минут. Еще проще было выйти к гранитному парапету влтавской набережной из здания ЦК КПЧ. 

Этот каменный дворец постройки начала 1930-х годов занимает целый квартал. Теперь в нем располагается чешское министерство транспорта, а прежде у парадного подъезда парковались черные партийные лимузины и топтались парни в милицейских мундирах, охранявшие спокойствие первых и вторых секретарей. Партийные бонзы, конечно, не жаловали театр «На Забрадли», зрителями абсурдистских постановок были рафинированные интеллектуалы, любители блюза и джаза, длинноволосые хиппи, до хрипоты и до утра спорившие о свободной любви и текстах Джека Керуака. Но пражская весна 1968-го парадоксальным образом сблизила и изменила всех. 

У этой затянувшейся весны четкие временные рамки, не совпадающие с астрономическим календарем. Оттепель наступила под вечер 5 января 1968 года. Влтаву у речного острова Штванице, напротив коммунистической штаб-квартиры, сковывал лед. Уже стемнело, и за окнами зала партийных заседаний крепчал мороз. В этот день Александра Дубчека избрали первым секретарем ЦК КПЧ. 

А закончилась «пражская весна» сухой и душной ночью с 20-го на 21 августа 1968-го. В эту ночь Чехословакию оккупировали войска пяти стран Организации Варшавского договора: полмиллиона солдат, 6300 танков, 800 самолетов. Командиры чехословацкой армии сочли любое сопротивление бессмысленным. 


Еще в конце зимы 1968 года Леонид Брежнев рассчитывал на Александра Дубчека и охотно дарил ему смертельные поцелуи. Пражский аэропорт Рузине, конец февраля, советский лидер приехал в ЧССР отмечать двадцатилетие со времени прихода к власти коммунистов. Фото: CTK/Alamy/ТАСС

Александр Дубчек, сын плотника из Словакии, провел детство в советской Средней Азии и Поволжье, а затем участвовал в подпольной антифашистской борьбе. На вершину власти он шел верным, но медленным путем, добирая высшее образование в партийных школах Праги и Москвы. Прекрасно говорящего по-русски Дубчека с его либеральной репутацией на место Антонина Новотного,  консерватора сталинского призыва, посадили не ангелы небесные, а товарищи по борьбе за победу коммунизма. 

Дубчек при этом многим членам ЦК казался компромиссным кандидатом: для одних — слишком пресный, для других — переперченый. Кремлю он поначалу понравился. Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев даже называл Дубчека «нашим Сашей». 

Его избрали с перевесом всего в один голос. Но тогда для реформаторов важнейшим, решающим оказался голос улицы. Трудящиеся Чехословакии, прежде всего жители крупных городов, хотели быстрого движения к граж­данским свободам, заполненных магазинных полок, горячих дискуссий на актуальные темы в интересных газетах, поездок за границу, американских, британских, французских кинофильмов, выставок, музыки. 

О том, что такая жизнь бывает, многие чехи и словаки помнили со времени межвоенной Первой республики, а тем, кто не жил в ту золотую эпоху, о ней рассказывали родители. Но главное вот в чем: чехословацкое социалистическое общество мечтало избавиться от казарменного единообразия, казенного патриотизма, всесильной тайной полиции — в общем, от угрюмого существования без смысла, удовольствия и цели. 

Большинство связывало надежды на перемены к лучшему с левой идеей. Во-первых, такова была довоенная чешская традиция. Во-вторых, после двух десятилетий сталинистской диктатуры, вдруг ослабившей свою бульдожью хватку, казалась нереальной любая другая власть, кроме той, что назвала себя рабочей. 

Казалось, развитие событий подтверждает успех курса реформ «пражской весны». Получив высокое назначение, Дубчек вернулся в Братиславу и сразу отправился на ледовый стадион, демонстрируя близость к народу. «Дела могут подождать», — иронизировали скептики, но любителей хоккея в хоккейной стране 46-летний Дубчек, не самый яркий в мире оратор и не самый харизматичный на свете политик, обнадеживал. 

Разговоры о «демократической модели социализма» стали мантрой «пражской весны». Застрельщицей перемен, естественнно, стала творческая интеллигенция — прежде всего профессиональные работники слова. На съезде Союза писателей Чехословакии они заявили о необходимости изменения атмосферы в обществе. С трибуны выступили Вацлав Гавел и Милан Кундера, и их речи звучали куда зажигательнее докладов любых партийных чиновников. 

Главный манифест «пражской весны» — прокламация журналиста Людвика Вацулика «Две тысячи слов» — по­явился 27 июня 1968 года. Буквально накануне была официально отменена цензура: вступил в силу новый закон «О периодической печати и других средствах массовой информации». «Две тысячи слов» призывали к решительной реформе КПЧ, под ними подписались не менее 100 тысяч человек. Это был смертельный диагноз прошлому: «Парламент разучился обсуждать, правительство — управлять, руководители — руководить. Выборы потеряли смысл, законы — вес. Личная и коллективная честь исчезли. Честностью добиться чего-либо невозможно, о вознаграждении по способностям нечего и говорить. Испортились отношения между людьми, исчезла радость труда, пришли времена, грозящие духовному здоровью и характеру народа».

Общественное мнение подталкивало реформаторов вперед — так переполненные трибуны гонят осторожничающую команду к воротам соперника. Перелистывая пражские газеты полувековой давности, никак не избавишься от ощущения, будто читаешь московскую прессу конца 1980-х. Советы рабочего управления, пламенная публицистика о «самореализации человека труда», политические клубы, молодежные проекты, разговоры о многопартийности и новой роли церкви... «В первом квартале 1968 года заработная плата в ЧССР выросла на десять процентов», «восстановлено чехословацкое движение юнаков (скаутов)», «начал работу клуб бывших политзаключенных»… 

Горбачевская перестройка предстает исторической реабилитацией пражской попытки политического и культурного ренессанса. Лозунг «социализм с человеческим лицом» стал для позднего СССР тем же, чем он были для Чехословакии весной 1968-го. 

Десять лет спустя Зденек Млынарж, разочарованный, изгнанный и из власти, и из партии, и из страны, напишет знаменитый мемуар «Холодом веет из Кремля», где развенчает заблуждения всех на свете партийных романтиков: «Мы оказались в дураках потому, что опутали собственную глупость идеологией коммунистического реформирования».


Фото: Sovfoto/UIG/Legion-Media

Но главная ошибка чехословаков все-таки заключалась не в этом — а в том, что они недооценили жестокость августовских русских морозов. После весны 1945-го советского солдата здесь воспринимали только как освободителя: «В чешских землях все будет хорошо, если донской казак напоит своего коня влтавской водой». 

Об этих словах и о том, что местным жителям полагается быть вечно благодарными «старшим братьям», напоминала тяжелая боевая машина ИС-2м под номером 23. Она стояла на пятиметровом постаменте на площади Советских танкистов в пражском районе Смихов. Официально считалось, что именно этот танк первым вошел в Прагу победным утром 9 мая 1945 года. Это неправда: в голове бронированного дозора к центру города шла «тридцатьчетверка» гвардии лейтенанта Ивана Гончаренко. Ее немцы до остова сожгли двумя выстрелами из САУ в районе Кларов неподалеку от Манесова моста. Когда чехословацкие товарищи затеяли мемориал, маршал Иван Конев распорядился выделить им машину посущественнее, чем Т-34. В 1956 году, после антикоммунистического восстания в Венгрии, из пражского танка-памятника на всякий случай вытащили внутренности, чтобы он не смог больше ездить и стрелять. 

Вторжение 1968 года, перевернувшее в ЧССР представления о советских братьях, принесло новую грустную символику: 1945+23=1968. Для большинства чехов и словаков танк ИС-2м под номером 23 из символа освобождения превратился в символ оккупации. Поэтому вскоре после «бархатной революции» 1989 года, покончившей с кремлевским влиянием и с чехословацким коммунизмом, художник Давид Черны выкрасил танк в розовый цвет. Теперь 65-тонная махина стоит в национальном музее военной техники. 


Фото: Mirrorpix/Gettyimages.ru

Армада Варшавского договора — 27 сухопутных дивизий и одна воздушная армия — отбыла из Чехословакии через три месяца после вторжения, но почти стотысячный советский контингент — Центральная группа войск — задержался почти на четверть века. Еще в октябре 1968 года, выступая в телеэфире уже после вторжения, поэт Ярослав Сейферт не побоялся сказать: «Мы подняли на пьедестал танк, в мае 1945-го освободивший Прагу. Вот точно так же в один прекрасный день мы выставим танки советских оккупантов за пределы наших границ». И его пророчество сбылось. Это случилось в 1991 году. Снова нумерология: 1968+23. Сейферт вскоре после своего выступления был смещен с поста председателя Союза писателей Чехословакии и многие годы публиковался в основном в сам­издате и за границей. В 1984 году получил Нобелевскую премию в области литературы «за стихи, свидетельствующие о независимости духа». 

В СССР конца 1960-х полагали границей своего безраздельного влияния западный фронтир Восточного блока. Кровь советских солдат, пролитую в боях за освобождение Центральной Европы от нацистов, СССР считал достаточным основанием для того, чтобы ограничить суверенитет ЧССР, ПНР, ГДР, ВНР — многие ли еще помнят эти аббревиатуры?

До Праги то и дело доносились упреждающие окрики из кремлевских окон. Чехословацкую реформу раскритиковали 23 марта на заседании руководителей шести братских партий в Дрездене, потом в письме руководству КПЧ, согласованном в Варшаве 15 июля, потом Брежнев стращал «нашего Сашу» в железнодорожном вагоне и в Доме культуры пограничной словацкой станции Чьерна-над-Тисоу. 3 августа на очередном коммунистическом саммите в Братиславе лидеры КПЧ снова поклялись в верности марксизму-ленинизму и пролетарскому интернационализму, не подозревая, что карты советского вторжения уже раскинуты по маршальским столам и расчерчены красно-синими карандашными стрелками. 

Действительность «пражской весны» и августовской военной операции «Дунай» подтвердила, что в Чехословакии вторжения не ждали, здесь вообще не до конца понимали сами механизмы советского имперского мышления. Чехи и словаки пытались усовестить солдатиков прямо на городских улицах. В центре Праги, в районе Подоли, на стене одного из домов до сих пор сохранилась надпись «Иван, иди домой!» — а сколько и в столице ЧССР, и по всей стране, было таких граффити?! Главная историческая рифма, впрочем, сложилась быстро. Кто-то увековечил ее белой краской на цоколе красноармейского некрополя Славин в Братиславе: «Отец — освободитель, сын — захватчик!»

Однако Иван ничего не услышал и домой не поспешил. Западные страны риторически возмущались по поводу вторжения. В Москве на Красную площадь под лозунгом «За вашу и нашу свободу!» вышли всего восемь человек: советскому обществу была не свойственна высокая степень саморефлексии. Оказывая сопротивление вторжению, погиб­ли 127 граждан Чехословакии, еще примерно 500 человек получили ранения. Александра Дубчека вместе с другими членами ЦК вывезли в Москву. Там он подписал нужный «кремлевским» протокол, который оправдывал ввод войск на чужую территорию как вынужденную меру «в интересах социализма». 

Из власти Дубчека убрали в апреле 1969 года. На посту первого секретаря его сменил «верный ленинец» Густав Гусак. В компартии провели тотальную чистку. Александр Дубчек до выхода на пенсию работал механизатором в лесничестве. Зденек Млынарж до эмиграции ухаживал в пражском Музее энтомологии за коллекциями жуков и бабочек. Главный редактор журнала «Литерарни новины» Милан Юнгманн, принявший решение опубликовать «Две тысячи слов», стал чистить ковры. До «конца социализма» из страны эмигрировали более 300 тысяч человек. 

Многим чехам термин «пражская весна» не нравится. Считается, что это определение придумали западные журналисты — может быть, с аллюзией на революционные события 1848 года, которые в европейской истории принято связывать с надеждой и возрождением. 

С полувековой дистанции чехословацкая попытка реформы выглядит прежде всего моральным движением и духовным подвигом, хотя и они много значат. Один из прорабов «пражской весны» так описывал ее главную побудительную причину: «Жить в страхе, действуя как надо, а не как считаешь правильным, трудно и индивидууму, и группе людей, и народу. По­этому воскрешением кажется само избавление от такого страха». Но возрождения не случилось. Все завершилось жестоким проигрышем реформаторов, иностранным вторжением, ползучим партийным переворотом. 

Железный занавес так называемой нормализации оставил Чехословакию в советском загоне. Чехи и словаки, переживавшие вторую за XX век оккупацию, советскую после нацистской, снова смирились с поражением, оказывая лишь нравственное сопротивление, — и осознание бессилия впрыснуло психологический яд в вены целого поколения. Трагический знак пражской ненасильственной борьбы со злом — самосожжение на Вацлавской площади 20-летнего студента Яна Палаха, страшный подвиг которого повторили еще несколько человек. 

Политологи и историки теперь делают уверенные заключения: переход в Чехословакии от тоталитаризма к плюралистической демократии был невыполнимой задачей. Сегодня, со знанием того, что произошло, а не того, что могло бы произойти, «пражская весна» и впрямь представляется обреченным на катастрофу безумством храбрых: в руководстве страны хватало убежденных сталинистов, партийные и государственные органы были нашпигованы агентами Москвы, а СССР имел возможность вмешаться в развитие событий в любой момент и на любом уровне, что, собственно, и случилось. 

Вот поэтому громких торжеств по случаю пятидесятилетия «пражской весны» здесь не организуют. Теперь «Пражская весна», как и за двадцать лет до 1968 года, — всего лишь популярный в городе международный фестиваль классической музыки. Чехия далека от коммунистического сентимента, гротескная пьеса Вацлава Гавела «Трудно сосредоточиться» уже не значится в репертуаре популярного театра «На Забрадли». 

Летом и здесь, и в Словакии вспомнят полувековую годовщину военного вторжения как трагическую дату. Помянут десятки обычных граждан, погибших от выстрелов советских военных и под гусеницами советских танков. Их имена высечены на мемориальных досках, и цветы к ним возложат ровесники погибших, самым младшим из которых уже
под семьдесят. 

На месте самосожжения Яна Палаха, у Национального музея, где в каменную мостовую вмурован бронзовый крест, зажгут сотни свечей. 

А вот Александру Дубчеку (в 1992 году он, уже вернувшись в политику, погиб в автокатастрофе) памятника в Праге нет. Верно же говорят: счастливых реформаторов не бывает. 

14.12.2017
Теги:
Связанные по тегам статьи: