Сайты партнеров




GEO приглашает

Один из самых масштабных экспонатов под открытым небом — 30-метровый гигантский скелет «Космический магнит» (La Calamita Cosmica). Ее автор Джино Де Доминичис ушел из жизни в 1998 году, а его работа до сих пор является самым большим скелетом в мире.


GEO рекомендует

Впервые Константин Чайкин представил лимитированную модель часов «Джокер» на выставке BaselWorld-2017. Посетители мероприятия отметили необычное изделие. Вместо привычного циферблата им улыбалась веселая рожица с глазами-индикаторами часов и минут и ртом с фазами Луны. За сутки такие часы проходят около 20 тысяч гримас и ужимок


Прага: прогулка по городу ста башен

Этот город устроен без помпезности и без претензии на статус великой метрополии. Соразмерность ежедневному существованию человека, а не величию его замыслов — вот одна из причин, по которой Прага не первый век остается излюбленным туристическим адресом Европы
текст: Андрей Шарый
фото: shutterstock.ru

Для каждого настоящего пражанина самый ласковый месяц весны начинается вот этими строками из поэмы Карела Гинека Махи «Май»:

Был поздний вечер — юный май,
Вечерний час — томленья час.
И горлинки влюбленный глас
Звучал, тревожа темный гай.

Причины тому, собственно, две, и первая в том, что чехи числят Карела Маху среди основоположников национальной поэзии. В пражских школах его стихи зубрят так же, как в Москве учат наизусть, скажем, строфы из Лермонтова. Эти поэты были современниками, оба черпали вдохновение в творчестве Байрона, Мицкевича и Пушкина. И оба, мятежные, умерли молодыми, только кончина Махи в 1836 году оказалась еще более случайной и нелепой, чем смерть застреленного на дуэли Лермонтова: чешский поэт заразился холерой — как полагают, напившись при тушении пожара нечистой воды. Памятник романтиче­скому стихотворцу — кудрявый юноша с пером в руке склонился к  букету сирени — установили на склоне Лаврентьевой горы над Малой Cтраной, в тенистом публичном саду. Эту гору теперь называют Петршинским холмом, и подняться к бронзовому поэту можно на фуникулере. Именно здесь 1 мая тысячами пар, что и зафиксировано в Книге рекордов Гиннесса, собираются влюбленные, чтобы заключать друг друга в объятия и вдоволь целоваться на счастье под цветущими черешневыми деревьями — есть у чехов такой славный обычай.

А вот и вторая причина: в чешском массовом сознании поэма Карела Махи о благородном разбойнике Вилеме и весеннее цветение садов неразрывно связаны — как связано в нашей памяти все то прекрасное, к чему мы привыкли с детства и юности. 

Если же вы не оканчивали чешскую школу и не твердили наизусть стихотворения Махи, то для вас первомайская Прага, возможно, место молодецких классовых боев, иногда вполне добродушных, но порой и до кровянки. Отмечать Международный день солидарности трудящихся в Прагу из разных городов Чехии и из разных стран Европы собираются стайки и группы неформальных молодых людей, исповедующих левые политические взгляды. 

Эта разношерстная публика гомонит на всех языках и весело кучкуется на правом берегу Влтавы в районе Славянского острова, готовясь к походу по городским улицам. Но где-нибудь за углом участ­ников «левого марша» поджидают крепкие бритоголовые пацаны — активисты местной Рабочей партии и иные проводники праворадикальных идей. Чтобы позадираться, потолкаться, а то и «в репу» либералам сунуть. Полиция, впрочем, не дремлет: колонны демонстрантов всегда вовремя разводят, а немногочисленных смутьянов заблаговременно притормаживают.

Некоторым особняком от этих главных мероприятий начала мая — и сугубо «домашних» и, так сказать, общеевропейских — держатся все более многочисленные туристы, которых в Праге принято собирательно называть «господами с Востока». По чешским представлениям Восток — пространство примерно от Токио и Гонконга до Бреста и Ужгорода. Гости из Южной Кореи, Японии и могучего Китая дисциплинированными группами под управлением роботообразных экскурсоводов перемещаются из музейных залов к ресторанам в бюджетных отелях. Торговые центры и народные пивные затоплены добродушной русскоязычной толпой, в которой в последние годы все чаще попадается люд с победными взглядами и приколотыми к лацканам курток или ремням рюкзаков георгиевскими лентами. Такая символика, скажу прямо, в Чехии мало кем прочитывается, хотя здесь помнят, кто именно освободил Европу от нацизма. Не забывают, впрочем, и о том, как через два с лишним десятилетия после Победы танки с красными звездами на башнях снова появились 
в Чехословакии — чтобы раздавить Пражскую весну. 

Одна из советских бронированных машин времен Второй мировой, водруженная на пьедестал, четверть века назад была выкрашена актуальным художником Давидом Черным в розовый цвет и после бурной общественной дискуссии отправлена в музей. В 2011 году, когда в Праге отмечали двадцатилетие вывода из Чехословакии совет­ских войск, тот же танк «Иосиф Сталин-2» — по-прежнему в розовом — пустили поплавать на поросячьего же цвета понтоне посередине Влтавы. Другой пражский памятник воинам-освободителям, выполненный в партийно-реалистической эстетике конца 1940-х, расположен в привокзальном парке, который пражане прозвали Шервудским лесом: советского офицера в плащ-палатке точно и крепко целует в губы благодарный пражский повстанец. Его объятия не очень-то походят на те, что воспевал романтик Карел Маха и вслед за ним поэты новых чешских эпох.

В Праге без противоречий уживаются приметы самых разных времен. Государ­ство охраняет художе­ственно ценные памятники социализма столь же бережно, как средневековые собор Святого Вита, Пороховую башню или Вышеград­скую крепость. Прага меняется не торопясь, но в итоге умудряясь поспевать за архитектурной модой, добавляя к уже существующему новое и часто сохраняя старое. Этот город тем и хорош, что у него нет идеологического мифа, нет урбани­стической сверхзадачи — хотя, естественно, имеются свои многочисленные легенды и предания. Этот город устроен без помпезности и без претензии на статус великой метрополии: для всякого здесь живущего и сюда приезжающего найдется вдоволь свободного простран­ства, никто никому ничего не навязывает, зато у каждого, кто навсегда или на время захотел почув­ствовать себя пражанином, множество выборов. 

Прага рассредоточена и децентрализована во многих отношениях. Девиз, в стародавние времена начертанный золотом на Староместской ратуше — Praga caput Regni, «голова королевства», — теперь не более чем фигура речи, ведь на самом деле здесь каждый сам себе голова. Чешская столица похожа на тщательно перемешанный винегрет, ингредиенты которого хороши в качестве компонентов общего вкуса. Прага формировалась как город по крайней мере четырех культур — чешской, поскольку славянские племена, собственно, основали селение у Влтавы и в нем испокон веку живут; немецкой, поскольку Богемия долго входила в состав империи Габсбургов; еврейской, поскольку к XIII столетию здесь образовалось крупнейшее в Центральной Европе гетто; романской, поскольку весь пражский архитектурный ренессанс и почти все роскошное праж­ское барокко — дело рук итальян­ских зодчих и мастеровых.

230 лет назад собранная императорским эдиктом в единое административное целое (из четырех равноправных селений, каждое из которых сохранило и свой совет, и свою ратушу, и все они стоят до сих пор), Прага органично заключает в себе поистине швейцарскую лоскутность. К началу XX века более или менее крепко срослись воедино многочисленные деревни и кварталы, окружающие городской центр, — Карлин и Смихов, Панкрац и Вршовице, Подоли и Бубенеч. 

Мне пару раз доводилось разглядывать стобашенную Прагу из гондолы воздушного шара — выяснилось, что швы, разделяющие (или соединяющие) прежние самостоятельные поселения, до сих пор угадываются без труда. Там, где некогда проходили крепостные стены или пролегали защитные рвы, протянулись автомагистрали и проспекты, а места бывших «межрайонных» пустырей заняли парки и скверы. Понятное дело, что прежние границы города теперь едва очерчивают его ядро, широким поясом окруженное кварталами жилых многоэтажек. Но и в этом отношении Прага не хвастает гигантоманией: местные небоскребы, самый высокий из которых — едва тридцатиэтажный, сбиты на твердоземельной Панкрацкой террасе в плотную стаю каменных бронтозавров. Их всего-то шесть или семь. Ну какой же, скажите, это Сити? 

Есть трогательное очарование провинциальности в том, как цепко городские районы держатся за свою мнимую отдельность. Местные жители по-прежнему считают малой родиной не Прагу вообще, а ее совершенно конкретный уголок — какой-нибудь Баррандов, Крч, Андел или Кларов. По­следнее десятилетие я прожил в Жижкове (административный округ Праги, а до 1922 года самостоятельный город). Атмо­сфера этого некогда пролетарского, а теперь богемного, с по­зволения сказать, арондисмана постепенно, но неотвратимо превращала меня в местного патриота, хотя от дома, в котором я квартирую, до самой центровой Вацлавской площади — дистанция всего-то в три короткие трамвайные остановки. Превращала, пока не превратила: с особым удоволь­ствием я приглашаю друзей не в бессмысленное бурление туристической толпы у Карлова моста и не во все соседние пивные подряд, но именно в народные заведения «Планета Жижков» и «Республика Жижков». А воскресным утром, вместо того чтобы поваляться в постели, напяливаю красный клубный свитер и отправляюсь на матч местной «Виктории», выступающей вовсе не в самой высшей чешской футбольной лиге. 

Наша общая Прага и мой личный Жижков уверенно, из года в год, следуют повседневным чешским бытовым привычкам. Даже индустриальная эпоха не смогла придавить этот город, сумевший уберечь свой старый уклад, — ни политические, ни социальные перемены здесь не считаются достаточным резоном для изменения жизненного распорядка. Можете быть уверены: рогалики — булочки из дрожжевого теста в виде полумесяцев — в хлебной лавке на Сейфертовой улице каждое утро будут свежими, что бы ни случилось. И, что бы ни случилось, милая пани Вероника все равно откроет свой цветоч­ный киоск рядом с трамвайной остановкой и футбольным стадионом. Так что пражскую весну не остановить.

Коренные пражане встают так же рано, как просыпаются крестьяне в русских деревнях. Шутливо пеняя за это австро-венгерскому императору Францу Иосифу, который за без малого семьдесят лет правления приучил подданных следовать своему распорядку дня рассветной пташки. Здесь, в стране, новое национальное сознание которой в XIX веке формировалось не усилиями аристократии, а благодаря образованным разночинцам, по-преж­нему придают особое значение престижу интеллигентных профессий. Едва ли не каждый чех, получивший университетский диплом, обозначит свой статус не только на визитной карточке, но и на латунной табличке у кнопки дверного звонка: «доктор», «адвокат», «инженер». Все без исключения пражские юноши и девушки — как и полтора столетия назад — умеют пройти тур вальса или мазурки, ведь старосветские балы остаются непременным эпизодом выпускных гимназических мероприятий. 

Здесь по-прежнему в почете «метр пива» — типично чешская мера длины, десять поллитровых пивных кружек и стаканчик местного рома, выстроенные в ряд так, чтобы диаметр донышек в сумме составил ровно сто сантиметров. Сертифицированный эталон пивного метра, вырубленный из камня, выставлен на обозрение в местечке Добржич к западу от Праги. 

Конечно, случайным (и даже не впервые оказавшимся здесь) гостям Прага представляется совсем иной. В их восприятии это живой, вечно бурлящий, бессонный город, особенно по весне, полный туристических наслаждений, копченых сосисок и баснословно дешевого пива. Главной характерной особенности пражской жизни — ее неторопливости, ее сонной лени — часто не замечают даже те американцы, русские или французы, которых занесло в Прагу не на неделю и не на месяц, а на пару-тройку лет. Иными словами, мало кто из них берет на себя труд выяснить, зачем в первое майское предвечерье сотни молодых влюбленных пар отправляются грезить на Лаврентьеву гору. 

Время перенастраивает пражский компас: число «господ с Востока» в столице Чехии непрестанно увеличивается, в то время как количество иностранцев с запада несколько сокращается. Речь идет не о туристах. Прага перестала играть роль города-фронтира цивилизаций, в котором транснациональные корпорации считали для себя уместным учреждать работающие одновременно на Москву, Алма-Ату и Тбилиси региональные представительства — как это было в конце минувшего века. Все эти офисы переехали 
в Ригу, Бухарест и Киев. 

Как следствие, эпоха больших экспатовских тусовок и международных пятничных гудежей миновала, хотя тридцатилетние бородачи-программисты разных национальностей, хипстеры с айпадами и вечные студенты по-прежнему не обходят Прагу стороной. Особенно популярным социальным хабом стала в последние годы жижковская площадь имени короля Йиржи из Подебрад, собирающая на своих обширных газонах разноязыкую вальяжную толпу. Еще бы: в теплый майский вечер приятно посидеть-поболтать на ступенях храма Святого Сердца Христова, потоптаться у лавок фермерского рынка, отведать теплой медовины (напиток на меде и дрожжах, выдержанный в деревянных бочках) и горячих трдельников (витая сладкая сдоба), а потом до полуночи надуваться крафтовым пивом в одном из бесчисленных заведений на соседних улочках.
Принято считать, что едва ли не главный праж­ский культурологический алгоритм — непростое соединение мещанской манеры мировосприятия Ярослава Гашека с нервным, изломанным пониманием бытия по рецептам Франца Кафки. Это, конечно, банальный стереотип, но, как и любое основанное на фактах упрощение, все же не лишен оснований. Памятник Гашеку — гарцующая лощадь без туловища — не случайно стоит на Прокоповой площади в Праге-3; памятник Кафке — пустотелый мужской костюм, на вороте которого восседает черный господин в котелке, — со смыслом помещен между синагогой и католической церковью на границе бывшего Еврейского квартала. 

Город­ские маршруты Гашека и Кафки почти не пересекались. Первый коротал вечера в пивных Жижкова и Королевских Виноград. Второй предпочитал кофейные салоны Нового Города, декаданс которых прямо предупреждал о грядущей мировой катастрофе. Они по-разному живописали абсурдизм пражского космоса, которого (к счастью, поскольку именно нарушение нормы не позволяет помереть со скуки) городу Гашека и Кафки хватает и теперь. С этой точки зрения идиот из военной части Йозеф Швейк и землемер К., обивающий пороги канцелярии Замка, — две стороны одного характера. 

Столетие назад чешская и не-чешская жизни протекали в Праге в параллельных плоскостях. Славяне уже составляли в прежде преимущественно немецкоязычном городе уверенное большин­ство, но 
у немцев были и свои театры, и казино, и магазины, и рестораны. Еврейской Праге положила конец нацистская оккупация, немецкую Прагу уничтожили репрессивные законы послевоенной Чехословакии, при решающем участии советских братьев соскальзывавшей в социализм. Чешские силы снова распустились пахучим цветком липы, древнего символа славян­ства, — на площадях и в парках тогда было принято высаживать символические «липы республики». 

Однако от глобализации и смешения языков и рас не уйти: в последние десятилетия Прага — снова многонародный город, в котором «коренные» и «новые» опять существуют в разных измерениях. Туристических троп, приносящих все больше доходов, пражане сторонятся: никому из местных не придет в голову встречаться за чашкой кофе на Вацлавской, Староместской или Малостранской площадях, а сомнительные гастрономические адреса в центре города — невнятную еду по двойной цене — опытные люди обходят стороной. 

Наряду с Прагой чешской и Прагой туристиче­ской суще­ствует еще и третья Прага, город разных национальных общин. Самые многочисленные из них — вьетнамская, возникшая как наследие плановой трудовой миграции 1980-х, и украинская, с недавних пор и по понятным причинам далеко не во всем конгруэнтная с русской. Советское прошлое уже не так прочно объединяет выходцев из разных союзных республик, но они все еще отовариваются квасом и пельменями в одних и тех же магазинах «Ласточка» и «Теремок», встречаются на концертах Дениса Мацуева, «Океана Эльзи» и Григория Лепса, посещают одни и те же фитнес-центры. Прага слывет городом недорогой эмиграции, и только в по­следние годы законы Евросоюза хоть как-то упорядочили приток свежей крови из-за восточной границы. Многие представители русскоязычной диаспоры предпочитают селиться компакт­но, в районе окраинной станции метро «Нове-Бутовице», откуда не увидать Лаврентьевой горы. Многие привозят с собой кусочки родины — клуб бардовской песни, союз русскоязычных писателей или православную воскресную школу. 

Ничего страшного в этом нет: со времен анархиста Михаила Бакунина, продвигавшего здесь идею политического единения братских народов, со времен Марины Цветаевой, воспевшей и рыцаря Брунсвика, и холм Петршин, мягкое славянофильство Праги впитывало что угодно. Наверное, переварит и эти новые явления русской природы.

Ярослав Сейферт утверждал: «Прага … цар­ственней, чем Рим», и многие опытные путешественники под этим подпишутся без сомнений. Эта цитата — из поэмы «Одетая светом», рассказывающей о нетрезвых шатаниях зачарованного путника по весеннему городу. Сейферт — кстати, в 1984 году ставший един­ственным пока чешским лауреатом Нобелевской премии по литературе, — создал образ светящейся Праги, словно сотканной из лучей солнца. Поэму он сочинил во время нацистской оккупации, но у Сейферта его родной город предстает символом майского цветения, деревом с постоянно обновляющейся кроной. Тема весны — верный знак того, что Прага, вопреки всему, устоит и продлится. 

Силы добра, получается, одолеют мрак. Конечно, пребывая в обычном настроении, в этом можно усомниться, но в первый майский день Прага не дает ни малейшего повода для пессимизма. Наобнимавшись на Лаврентьевой горе, влюбленные спускаются к берегу Влтавы — кормить уток и лебедей. 


Виза
Для въезда в Чешскую Республику гражданам России нужна шенгенская виза.
Оформить визу можно в Чешском визовом центре.
Москва, Сущевский Вал, д. 31, стр. 2. Тел.: + 7 499 703 4972 

Рейсы
Ежедневно Czech Airlines и «Аэрофлот» выполняют по четыре-пять рейсов из «Шереметьева» в Прагу. Прямое авиасообщение связывает Чехию также с Санкт-Петербургом и еще десятком российских городов. Чартерные авиарейсы из России принимают аэропорты в недалеких от Праги Карловых Варах и Подебрадах.

Cмотреть
Pražské jaro. 12 мая — 2 июня
Международный фестиваль академической музыки «Пражская весна» пройдет в 72-й раз. В программе почти полсотни концертов плюс толика джаза: оркестр Венской филармонии, Симфонический оркестр Чешского радио, Orchestre de Paris, Максим Венгеров, квартет Давида Ойстраха.

26.05.2017